День отца

Лабрус Елена

Это он попёрся со мной за тысячу километров в Зажопье, куда уехала моя жена помочь маме. Он сменял меня за рулём и копал снег, забирая лопату, когда машина застревала в очередном сугробе на просёлочной дороге.

Тогда я ещё боролся. Ещё собирался жену вернуть, образумить, уговорить.

Хотя бы просто понять.

— Тебе не кажется, что все эти слова заведомо звучат безнадёжно. У-у-у, — тянул гласную Кирилл, уставившись в окно на городскую ёлку, что сверкала разноцветными огнями на центральной площади Зажопья прямо напротив окон нашей

гостиницы. — Верну-у-уть. Образу-у-умить. У-у-говорить. Как в словах сабля, гребля и оглобля слышится некая досада, так и в этом «у-у-у» — некий алес капут.

— Мне знакома эта досада, — усмехнулся я.

— Моя бывшая жена филолог, — пояснил Мент. — Это она приучила меня слышать музыку слов, а не только смысл. Её прямо трясло от слов «кушать» вместо «есть», «словил» вместо «поймал», «матные» вместо «матерные». Но я сейчас не о языке. Я о том, что она тоже предпочла остаться с мамой, а не со мной. И я принял её выбор. Смирился с её решением и с тем, что есть люди, настолько привязанные к своим родителям, что лучше их не разлучать. Все мы разные.

— Это не мой случай, Кир, — угрюмо буркнул я. — Полина не настолько привязана к матери. Но свою роль в том, чтобы настроить дочь принять такое решение, моя тёща, конечно, сыграла.

Пять лет мы пытались завести ребёнка. Пять лет: доктора, клиники, анализы. Неверие, новые клиники, другие врачи, ложные надежды. В итоге неутешительный диагноз: моя жена бесплодна. Не сможет ни зачать, ни выносить, ни родить. Только усыновить.

Слезы. Истерики. Психологи. Антидепрессанты.

И вдруг эта девочка. Это чудо с ямочками на пухлых щёчках, что Полина взяла на руки, когда мы приехали проведать её в больнице и улыбнулась. Полина — глядя на Стефанию, а Стефанька — ей.

Мне даже не надо было ничего объяснять: я все понял по её умоляющим глазам.

— Давай! — сказал я.

Почти месяц ушло на улаживание формальностей и оформление документов. Два — на бессонные ночи, подгузники, бесконечные стирки, глажки, бутылочки со смесями.

И вдруг:

— Прости, Рим, я не могу.

— Не можешь что? Я не понимаю, Полин, — стоял я посреди квартиры её матери, украшенной нарядной новогодней мишурой и хлопал глазами.

— Она не моя, — испуганно пятилась от меня жена, словно я мог её обидеть, оскорбить, ударить. — Не моя, Рим. Зря я всё это затеяла.

— Мы, — уточнил я. — Мы затеяли. Мы приняли это решение вместе.

— Давай её вернём, — так тихо, что я едва расслышал, сказала Полина.

Но я расслышал. Я открывал и закрывал рот, как деревянная кукла чревовещатель, и не мог выдавить ни звука. Но она ведь прекрасно знала всё, что я хочу сказать:

Это ребёнок, Полин. Живой человечек, что к нам уже привязался. Любит нас, доверяет, ждёт, радуется. Не хомячок, не ёжик, не щенок.

Я и щенка ни за что не выкинул бы обратно на улицу, даже грязного пса, что самоотверженно защищал человеческого детёныша.

Вернуть назад ребёнка... это было

выше моего понимания.

— Нет, — покачал я головой. — Если ты не можешь, я сам её выращу и воспитаю.

— Я не вернусь, пока она с тобой! — выкрикнула мне в след жена.

— Значит, не вернёшься, — не оборачиваясь, поднял я руки.

Вышел и закрыл за собой дверь.

Первый месяц как полоумный я хватал трубки, и бежал к двери на каждый звонок, надеясь, что она передумала. Что это просто был нервный срыв. Депрессия. Отчаяние. Страх. Сожаление о совершенной ошибке. Но она одумается.

Оду-у-умается…

— Значит, ты женился, когда твоя Орлова вышла замуж? — неожиданно спросил Кирилл. — Сразу, как она окольцевала своего хоккеиста?

— Э-э-э, — мне потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить, посчитать. — Почти.

Я сделал Полине предложение меньше чем через месяц после их свадьбы.

— Но мы давно были знакомы, — поспешил я добавить.

На самом деле нас познакомил Адвокат на одной из своих грандиозных алко-бабо-вечеринок. И я… я даже имя её не запомнил. Когда спустя два месяца мы случайно столкнулись на улице, я её даже не узнал, и Полине пришлось напоминать, как её зовут. А потом второй раз, утром следующего дня, когда мы, как водится, переспали — тоже.

— Ясно, — произнёс Кирилл своим фирменным голосом следователя, словно уже поставил где надо галочки в моём личном деле на листе с психологическим портретом подозреваемого, когда я всё это отблеял. Но спросил без издёвки: — Значит, тебе кажется Орлову травит муж?

Мы уже остановились у автосервиса. Водитель снова вышел покурить. Но Кирилл не спешил выгонять меня из машины.

— Я ни в чём не уверен. Но это первое, что пришло мне в голову, когда я услышал, что Бахтин требует дом и увидел в каком она состоянии.

— Бахтин, Бахтин, — потёр он лоб. — Это не тот Бахтин, что на прошлом чемпионате мира забил решающий гол в матче со шведами?

— Он самый. Один из сильнейших нападающий сборной. Максим Бахтин. Славка одно время ездила за ним на все сборы, чемпионаты, дружеские командные встречи. Здорово поднатаскалась в хоккее, — натянуто улыбнулся я.

— За ним? — уточнил Кирилл.

— Сначала за ним, потом с ним, — я развёл руками. — Она очень целеустремлённая девушка.

— А потом?

— Потом отец заболел и ей пришлось с головой погрузиться в дела его алмазной компании.

— Она единственный ребёнок? — он посмотрел на часы.

— Да, — кивнул я. — Ладно, Кир. Спасибо, что выслушал. Подвёз. Пойду я забирать свою машину. Да и у тебя работы полно, — заторопился я.

Вроде рассказывать уже было нечего, а Годунов просто так не смотрит на часы.

— Рим! — окликнул он меня, открыв окно. — Скажи бате, завтра я с мелкой посижу.

— Я завтра сам. Спасибо, Кир! Выспись лучше.

— Ну тогда моя очередь в следующие выходные.

— Следующие забил Адвокат. (Со своей совестью, добавил я про себя).