День отца

Лабрус Елена

— Лёх, как думаешь, если молодая женщина пришла в магазин и не помнит зачем, а потом машинально берёт тележку, даже не видя, что в ней чужой ребёнок, и выходит на улицу — это нормально?

— Ну, если она писатель, то да, — усмехнулся Алексей. — У меня тут на днях жена грела борщ. Грела, Рим, не варила. То есть поставила кастрюлю, включила газ. И стояла рядом у плиты — писала в телефоне свою новую книгу. Какая-то там идея пришла ей внезапно в голову, поворот сюжета.

— И?..

— И… борщ не просто выкипел. Он пригорел. Ребёнок из комнаты прибежал на запах гари.

Я вышел, испугался: дым! А она стоит рядом с дымящейся кастрюлей, на лице блаженная улыбка, тыкает по клавишам и ничего не замечает. Вот так бывает. А ты говоришь: тележка с ребёнком!

— А если она не писатель? Если в принципе человек внимательный, здравомыслящий, деловой, — размышлял я вслух. — Правда у неё тоже в руке был телефон. И она обсуждала с адвокатом свой бракоразводный процесс. До хрипоты. Аж голос сорвала.

— Тогда ничего удивительного, — пожал плечами Алексей.

— Это ты мне сейчас как муж писателя говоришь? Как друг? Или как доктор?

— Доктор! Я пластический хирург, ты не забыл? — улыбнулся Алексей Сергеевич «золотые руки» Ваганов.

А улыбался и выглядел он так, словно сам себя этими руками и создал. Как и должен выглядеть пластический хирург, глядя на которого, девушки говорят: «Мне нос как у вас. И губы как у вас. И скулы. И грудь… ну чтобы вам нравилась».

— Мы, конечно, проходили когда-то в универе психиатрию, если ты на это намекаешь, но не настолько глубоко. Хочешь поговорить об этом? — прищурился он.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Я серьёзно, Лёх. Как-то неспокойно мне. Не была она такой никогда. Рассеянной. Потерянной. Странной.

— Так, так, так. С этого момента поподробнее, пожалуйста. Вы знакомы?

Я посмотрел на него тем взглядом, которым обычно смотрят на самых близких друзей. На тех, которым ничего не надо объяснять. В ответ друзья молча достают запотевшую бутылку водки из холодильника, наливают и пьют с тобой, не чокаясь.

У каждого Наполеона есть своё Ватерлоо.

Владислава Орлова была моё.

Я выразительно развёл руками.

Лёха с чувством ударился лбом о руль.

Машина пронзительно загудела, спугнув стайку воробьёв, сидящих на ближайшем дереве. Водитель впередистоящей машины посмотрел на нас в зеркало заднего вида с недоумением: «Пробка, господа! Все стоим!»

— Сорри! — поднял Лёха руки и вывернул руль, выезжая из ряда. — Пошли поссым в супермаркете, — прокомментировал он свой манёвр. — Я плохо соображаю, когда моча на башку давит.

Новый внедорожник позволил его гордому владельцу и перепрыгнуть через бордюр, и припарковаться в куче снега, что нагрёб у крыльца дворник.

А серьёзный разговор, как водится, состоялся в мужском туалете, пока мы оба сосредоточенно пялились каждый в свой кусок стены над писсуаром.

— Значит твоя Орлова разводится со своим хоккеистом?

— Я женат. И в магазин, где мы случайно встретились, пришёл с ребёнком, — сразу натянул я сигнальную ленту, чтобы он и намекать не смел. А то «моя»!

— То-то, я смотрю, ты всё крутишь в руках телефон, словно хочешь позвонить, но не решаешься, — он наклонил шею в разные стороны, прохрустел

позвонками. — И я отвечу тебе как друг: позвони.

— Понимаешь, там есть что делить при разводе. Что если Бахтин…

— Понимаю, — кивнул Лёха, застёгивая ширинку, даже не дослушав. — Что, если твои опасения не беспочвенные, а ты отмахнёшься?

— А если я всё придумал?

Я открыл кран на раковине рядом и засунул руки под ледяную воду.

— Позвони, Рим, — скривился Ваганов, выдёргивая бумажное полотенце. — Пригласи её куда-нибудь в нейтральное место, поговори, убедись, что с ней всё в порядке, если сомневаешься. Ну хочешь, я с тобой пойду? Исключительно как врач, — поспешно добавил он и посторонился, пропуская меня к полотенцам.

Да не боюсь я, Лёха, с ней встречаться. Просто не хочу.

Я вспомнил, как она смотрела на меня вчера, и внутри всё болезненно сжалось, словно на устрицу капнули лимоном.

— Ты пластический хирург, — я хмыкнул.

— А у неё ринопластика. У меня, может, профессиональный интерес, — парировал он, не подкопаешься. — Я же правильно понял: ты за её жизнь опасаешься?

— И это так глупо звучит. Буду выглядеть полным дебилом, если мне показалось, а с ней всё в порядке.

— Показалось, значит показалось, Рим. Будешь спокойнее спать и всё.

— Вот не можешь ты, — укоризненно покачал я головой. — Не разбередить душу, сводник.

И я знаю о чём он подумал: она разводится, мой брак на грани краха. А вдруг…

Только ничего ты не знаешь, доктор Ваганов. Есть вещи, что не говорят даже друзьям. Особенно друзьям.

К тому времени, как мы вышли, прикупив по дороге ещё пять стаканов кофе, пробка на бульваре неожиданно рассосалась.

Доехали с ветерком.

За два года волонтёрства в каких только чигирях мы не были. Город знали, как свои пять пальцев. Но в этом районе были впервые.

Я назвал бы его скучный спальный район. Новый. Красивый. С многоэтажками, призванными разнообразить стандартную застройку необычной яркой ассиметричной раскраской фасадов. Если бы не два «но». Во-первых, эта навязчивая красота напирала на полуразвалившиеся бараки, кривые заборы и запущенные огороды частного сектора, что уже выселили, но ещё не снесли. А во-вторых, за оврагом догнивали развороченные бульдозерами курганы закрытой городской свалки.

И эта свалка, на краю которой собирались сейчас волонтёры, чтобы начать поиски пропавшей девочки, напомнила, как в моей жизни появились Стефания и Командор.

— М-да, есть где разгуляться, — присвистнул адвокат Олег Князев.

Из нашей пятёрки он приехал последним. Выпрыгнул на утоптанный снег из своего сверкающего хромом джипа. Посмотрел на покосившиеся бараки, как Илья Муромец, приложив руку к бровям. И присвистнул.

Кирилл поприветствовал его кивком, глотая привезённый кофе. Вот кто не выспался, так не выспался. Следователь по особо важным делам, майор юстиции Кирилл Евгеньевич Годунов, он же Кирюха, он же Кир, он же Мент (исключительно уважительно, между нами и с заглавной буквы), судя по всему не спал совсем.