День казни
Шрифт:
– Домой хочу, сестрица, возьми меня домой!
– захныкал плаксиво последыш, и старшая сестра взяла малыша на руки, и утешая, поцеловала его в глазки и щечки. Остальные сироты окружили сестру и смотрели на нее с ожиданием. Им тоже захотелось домой, спать. Уфлама Гасыму пришло в голову поразвлечь немного обездоленных детей и, сам обрадовавшись этой мысли, он сказал:
– Не тужите, детки! Посмотрите, что вам сейчас покажет дядя! Станьте все лицом к хижине и спиной ко мне!
Дети, переглядываясь, не без опаски, сделали, как он велел. Шут, радуясь и предвкушая маленький праздник для детей, подошел к арбе, достал из-под сена златотканые широкополые бархатные шаровары и надел их. Потом скинул чоху
– Я шут, господа хорошие!
Дети, обернувшись на этот нечеловечески смешной голос и увидев Уфлама Гасыма в раззолоченном шутовском наряде, восторженно завизжали.
– Милостивые господа, дорогие гости ханского дворца! Ввиду, того, что по недосмотру ханского повара рис сегодня недоварен, а баранина пережарена, Уфлама Гасым так мается животом, что весь день с утра кричит, как плешивый петух!
– И шут сложил руку рупором и закукарекал по-петушиному: Ку-ка-ре-ку!..
Дети, смеясь, подбежали и окружили шута, и Уфлама Гасым сделал кульбит и начал свою обычную увеселительную программу, с той разницей, что ареной ему служил не застланный мягким ковром ханский покой, а лесная поляна, усеянная палой листвой, а зрителями были не разодетые господа, а оборванные сироты дровосека Бахлула, о которых до сегодняшнего дня он не имел никакого понятия.
Перед зачарованными оборванцами на лесной поляне разыгрывалась смешная сказка, на все голоса кричали птицы и звери, скакал зайчик, лукавила лиса, косолапил медведь и упоительно звенели колокольчики, шут изо всей силы тряс головой, чтобы они звенели звонче.
Дети смеялись до упаду, они катались по земле и пытались подражать шуту, последыш подошел и сел на ноги Уфлама Гасыму, а головку положил ему на грудь, теплое дыхание ребенка касалось лица шута, он обнял ребенка и поцеловал в пахнущие травой кудри...
Все остальные плотно обступили шута и смотрели на него блестящими глазами, в которых еще дрожал смех.
– Да стану я жертвой ваших босых ножек, милые детки!
– сказал Уфлама Гасым, глядя на детей.
– Стало быть, ночь заночуем здесь, а на рассвете с божьей помощью садимся в арбу и в путь-дорогу! Так говорит дядя или не так?
"Так!" - закричали дети хором, засмеялись и запрыгали. Никто не спросил "куда?" Последыш как сидел, так и заснул на руках Уфлама Гасыма.
Дети нарвали трав, постлали на землю, старшая девочка вынесла из сторожки отца латаный-перелатанный килим и такое же старое широкое одеяло и ночлег был готов. Уфлама Гасым лег посредине, справа от него улеглись в ряд пятеро мальчиков, слева - пять девочек, дети скоро сладко заснули и слышали во сне звон волшебных колокольцев, на сиротских личиках цвели улыбки. А шуту не спалось, тело его было налито каменной тяжестью, и он думал об участи своей родины, об ее последнем страшном дне. В лесу послышалось уханье филина, луна и звезды в небе засияли сильнее, потом луна зашла, а звезды увеличились несказанно, и каждая стала величиной с яблоко.
Шут, взявший на себя самое богоугодное дело и пустившийся в опасный и дальний путь, чтобы спасти бессмертное слово поэта, сегодня по воле всевышнего, стал отцом большого семейства, а потому ему надлежало заснуть, крепко заснуть, чтобы снять свою каменную усталость, проснуться сильным и повести в путь сыновей и дочерей, ибо дорога предстоит долгая, и он не один уже в этом окаянном мире.
На закате солнца на дворцовой площади перед белокаменным дворцом еще раз раздались ликующие крики сарбазов, напоминающие конский храп и ржание, ликование знаменовало совершившуюся казнь, голова поэта
Казнь свершилась, и повелитель встал.
– Визирь!
– сказал он.
– Ты видишь, поэт даже рта не раскрыл!
– Он проглотил со страху свой язык, этот гяур!
– склонившись в поклоне, сказал визирь и, смеясь, погладил свою длинную бороду.
– А народ?
– сказал повелитель.
– Ты видел этот народ, старик? Никто не издал ни звука!
Государь зло засмеялся и обратился к войску:
– Вы были свидетелями этой казни, знайте же и помните: пока в утробе людей живет боль страха, а в сердце недуг славы, можно казнить в день хоть сто поэтов, никто не дерзнет вмешаться!..
Ликующие крики вознеслись к небу, как столбы дыма от горящих деревень, и смешались с белыми облаками. Усталые от долгого пути облака сгрудились в одну кучу и поплыли к вечным снегам на вершинах гор.
Государь, окруженный знатью, военачальниками и стражниками, похожими в своей походной одежде на черных ос среди раззолоченной свиты, ступая ногами в бархатных туфлях по желтой палой листве, вернулся во дворец, где в посольском покое столы уже были накрыты для пиршества, и скривился, от запаха еды; после лихорадки у него пропал аппетит, и от запаха пищи его мутило.
Государь вина не пил, но дозволял пить за праздничным столом всем, кто того желал; население завоеванной страны славилось искусным виноделием, и сейчас виночерпий разливал пирующим красное, как кровь, и густое, как дошаб, вино из ханских погребов.
И никто, хотя у каждого под взглядом повелителя, в котором было столько омерзения, холодел затылок, не мог устоять перед сладостным, пьянящим зельем, все пили и ели плов с жареными фазанами, хотя сам государь еще и куска не взял в рот. Пальцы и бороды у всех засалились от жира, и скопец Энвер смотрел на них со смятением и укоризной, но государь поднял руку, разрешая виночерпию заново разлить вино по чаркам, пусть пьют, думал повелитель, пусть сполна насладятся радостью победы, не я, они будут гореть в геенне огненной. И государь, чего никогда с ним не случалось, в третий раз поднял руку, давая знак виночерпию по третьему разу разнести вино, и виночерпий, женоподобный юноша, наполнив чарки и вихляя задом, еще раз обнес пирующих.
Повелитель сидел, уставившись взглядом в пространство, мимо жующих и чавкающих ртов, но, посмотрев на них, на своих вельмож, отяжелевших от еды, с багровыми от гяурского вина лицами, хмельными глазами, на осоловелых, неподвижных, снова почувствовал позыв к тошноте. Пришла пора кончать застолье. Надо выйти в сад подышать воздухом, зажечь свечи в опочивальнях и отправиться на покой.
Государь встал.
Но дьявол вильнул-таки хвостом, исполнил последнюю мечту безъязыкого поэта, канувшего в преисподнюю, и визирю, рискуя честью и жизнью, пришлось приблизиться к прогуливающемуся в ночном саду повелителю и ужасной вестью нарушить очарование этой осенней яркозвездней ночи и благорасположение государя. Он предчувствовал, что все, что съедено-выпито, у него боком выйдет, а главное - он лишится радости обладания пятнадцатилетней девушкой, которую вымыли в горячей воде с настоем пахучих трав и, как парного цыпленка, уложили в постель в одном из потайных дворцовых покоев; от служебных треволнений визирь начисто терял свое мужское достоинство. Со страхом визирь сообщил государю, что придворный астролог покончил с собой.