День казни
Шрифт:
– Ничего больше не требуется?
– спросил он е вежливой готовностью.
– Где у вас туалет?
– тихо спросил больной.
– Пройдите мимо кухни и вверх по лестнице выйдете во двор, туалет там, во дворе.
Больной вспомнил, что он в подвале, потому и не спускаться, а подниматься по лестнице, чтобы выйти во двор.
Это был очень большой и необычный двор, он угнетал своей странностью. Зябко ежась от внезапного холода, больной понял, что его смущает в этом дворе - это идеально правильный четырехугольник из глухих серых стен без окон и дверей, единственным
Больной не без страха оглянулся назад, так и есть, железная дверь из подвала закрыта наглухо. Интересно, подумал больной, а на фасаде этих зданий есть окна и двери?.. Больной стоял и смотрел на гладкие, как парусина, глухие стены, на уборную, дверь которой тоже была закрыта наглухо, и какой-то столбняк нашел на него, ему показалось, что он не сумеет открыть ни ту, ни эту дверь. У него дико заломило в голове и что-то с треском щелкнуло, это открылась одна из запертых дверей в его мозгу, и больной узнал Кирликира - крыса величиной с кота стояла перед уборной и смотрела на него.
Кто верит, пусть верит, не верит - не надо!
Больной зажмурился, потом со страхом открыл глаза, посмотрел на обледеневшие без окон и дверей, стены и услышал откуда-то издалека голос Замины:
– Не волнуйся, дорогой, тебя слегка лихорадило.
Больной снова открыл глаза и увидел, что он в своей кровати, а рядом стоит доктор Бергман в своих серебряных очках на носу.
– Мне холодно, доктор!..
Господи, чей это голос?!
Где-то вдали послышался звук колокольчика, он все приближался и скоро заполнил всю комнату, весь дом и весь мир.
– Мне холодно, доктор...
Доктор Бергман говорил ему что-то, но больной не расслышал, звон колокольчиков заглушал все звуки, и больной понял, что это телефон.
– Откуда? Из Тюмени?
– раздраженно крикнула в трубку Замина.
– Но у нас нет никого в Тюмени!
– Дай! Дай мне трубку! Скорей!
– Больной открыл глаза и, превозмогая белый туман, увидел, как доктор Бергман взял из рук Замины телефонную трубку и приложил к его уху.
– Это я, я, Салима!
– сказал он, задыхаясь, в трубку. В телефонной трубке гудел ветер, больного зазнобило, у него зуб на зуб не попадал.
– Нашла, нашла, нашла!..
– Голос Салимы-ханум доносился оттуда, где гудел ветер, из самого средоточия ветра.
– Ты помнишь, я эпикриз тебе давала, который мне дал врач Акоп. Так вот, у его сына, у Сергея! Ты понял?!
– Хватит!
– сказал доктор Бергман.
– Тебе нельзя так долго говорить!
– Как называется?
– спросил больной, и на этот раз услышал свой голос.
– Что - как называется?
– Роман...
– Гулкий ветер из телефонной трубки сотрясал оконные рамы. Как называется роман?
– "День казни...".
Обе двери, и та, и эта, были наглухо закрыты, и от воющего в телефонной трубке удушливого ветра ухо глохло и слепнул глаз. Ветер, сорвавшийся из недр Пещеры Дедов, смешал воедино черные и белые тучи и погнал их в синее небо города, который называли городом ветров, он скрыл с глаз луну и звезды и яростным порывом распахнул настежь
Но над чернотой туч сияли все-таки звезды, и в их свете сияла незаконченная строфа поэта, который остался лежать с широко раскрытыми глазами.
Напрасно я просил отсрочки у судьбы.
Судьба, а с нею смерть, на милости скупы...
Доктор Бергман поспешно отослал из комнаты Замину, схватил больного за руку и попытался нащупать пульс. Пульса не было. В мертвых глазах горели две звезды, каждая величиной с яблоко.
Фельдшер Махмуд и внук Зульфугара-киши Мошу с утра, пораньше поели в шашлычной дяди Халила хаша, выпили как следует, а теперь беседовали за чаем. После того, как Зульфугар-киши навеки упокоился на сельском кладбище, в доме его собрались родичи, и решили на семейном совете устроить Мошу на работу в райпо, поскольку он учился вполне достаточно, и студента из него все равно не выйдет. И Мошу не жаловался, нет, он был вполне доволен жизнью и, запуская руку в карман, вместе с грязным носовым платком доставал сразу пять-шесть четвертных ассигнаций.
– Помереть тебе, если вру, Мошу, я так устал от всех этих праздников, головой твоей клянусь! Вот еще праздник урожая отпразднуем, и я три дня спать буду! Клянусь могилой твоего деда Зульфугара!
Мошу недоверчиво улыбнулся, отер потный лоб и сказал:
– Много ты пьешь, доктор Махмуд, оттого все, ей-богу.
– Нельзя мне не пить, Мошу, головой твоей клянусь! Не человек я без водки, вялый делаюсь, жизнь из меня уходит. Что ж поделаешь! Дядя Халил! Махмуд повернулся к буфетчику, который перетирал за стойкой ножи-вилки. Скажи правду, дядя Халил, кто больше пьет - ты или я?
Буфетчик расстегнул грязно-белый халат, почесал себе живот под свитером и зевнул.
– Мы с тобой еще выпьем, Махмуд, - сказал он.
– Мы еще столько выпьем! До самой смерти пить будем! А ты лучше вот что объясни мне - почему это ныне райком праздник урожая с нашей деревни начинает?
– Как, то есть, почему?
– пожал плечами Махмуд.
– Гору же взрывать будут!
– Да знаю, что гору взрывать будут!
– Дядюшка Халил вышел из-за стойки, подсел к ним за стол и повел своим большим рябым носом.
– Айя, ты мне вот что скажи - зачем столько народу сюда собрали? Не для того же, чтоб одну-единственную гору взорвать?!
– Народ на праздник собрался, голова! Будет митинг, потом взрыв, потом поедут в райцентр, там на стадионе большой концерт проведут.
– Доктор Махмуд, я тоже не понял, что за гору взорвать собрались? спросил Мошу.
– Айя, безграмотный ты человек, что тут понимать? Видишь горы?
– Махмуд изогнулся и показал сквозь засиженные мухами окна шашлычной далекую горную гряду в тумане.
– Там ледники есть, туда взрыватели поднялись.
– Он запнулся и сбился.
– Ну, вы меня тоже сбили. Словом, дружок, взорвут там, наверху, гору, а внизу озеро искусственное построят - вот все, что я знаю! А на побережье будут гостиницы, рестораны и эти, как их, кемпинги.