Демон ревности

Бенцони Жюльетта

– Месяцев? А почему не лет? Я полагаю, что ты, как настоящая флорентийка, несколько все преувеличиваешь! Ты не искала меня в сентябре прошлого года, когда я был во Флоренции с поручением к Медичи, твоему любовнику, к которому ты привезла моего ребенка и весь дом!

– Я была в прошлом сентябре во Флоренции? – поразилась Фьора. – Но кто мог тебе такое сказать?

– Один человек, которого я встретил в двух шагах от твоего дома, который называют домом с барвинками.

– Ты приезжал ко мне… в сентябре? Невозможно.

– Правда? Тогда

слушай. Когда я сбежал из замка Пьер-Сиз, куда меня упрятал твой король…

– Благодаря покровительству дочери тюремщика, – уточнила Фьора.

– Кажется, тебе много известно?

– Больше, чем ты думаешь. Я хочу знать, что ты делал, когда покинул монастырь? Мне говорили, что тебя лечили, потому что ты потерял память?

– Ты и вправду там была?

– Со мною был Дуглас Мортимер. Ты должен его помнить. Отец-настоятель рассказал нам то немногое, что знал, но ведь ты им солгал. Ты никогда не терял памяти?

– Нет, но все эти монахи не заслуживают доверия, а для беглеца из королевской тюрьмы другого поведения нельзя было придумать. Что тебе еще известно?

– Что ты воспользовался удобным случаем и вместе с паломниками ушел из монастыря.

Она замолчала. Взгляд Филиппа скользнул над ее головой и остановился на чем-то, чего она не видела. Она повернулась и увидела группу людей, которые со шляпами в руке направлялись к могиле.

– Пошли! – шепнул Филипп. – Уйдем отсюда, вся остальная церковь пуста!

Ответив кивком головы на вежливое приветствие вновь пришедших, он прошел на галерею, окружающую хоры, и там подождал молодую женщину. Затем они медленно пошли бок о бок, и Филипп рассказал ей, как он присоединился к паломникам, которые направлялись в далекую Галисию.

– Я дошел с ними до Тулузы. Это была единственная возможность выжить, потому что у меня не было ни сантима, и мы жили подаянием. Я уже подумывал, чтобы дойти с ними до конца, но меня остановило что-то, что было сильнее меня, и я остался на этой земле, где жила ты. Я столько выстрадал, что позабыл свою ненависть к Людовику. Я хотел только одного: видеть тебя.

– Филипп! – Ей столько всего хотелось сказать ему.

– Молчи! Дай мне закончить! В Тулузе я притворился, что у меня заболела нога, и отстал от своих попутчиков. Меня оставили в больнице Святого Иакова, где я зарабатывал на еду мелкой работой. Там я ждал, пока мимо не пойдет очередная группа паломников куда-нибудь к северу. Когда я наконец их дождался, то вместе с ними добрался до… логова этого паука! – зашипел он с такой ненавистью, которая напугала Фьору.

– Разве твое платье не призывает тебя к прощению и милосердию? – мягко упрекнула она.

– Конечно!.. Но я не совсем уверен, что меня коснулась благодать божия, – горько улыбнулся Филипп. – Но я все же подошел к странникам. Я хотел поговорить с тем шотландцем, про которого ты только что говорила, потому что я помню его как храброго и достойного человека, но мне ответили, что его нет. Вот тогда-то ко мне и подошел один человек и спросил, что

мне надо. Я ему объяснил, и он согласился проводить меня до дома, а по дороге рассказал, что тебя там больше нет, что ты уехала во Флоренцию несколько месяцев назад вместе с сыном и всеми домочадцами и, по-видимому, не собираешься возвращаться. А так как я удивился, что ты могла поехать в тот город, где с тобою так жестоко обращались в свое время, он рассмеялся: «Нет ничего, чего бы такая красивая женщина, как донна Фьора, не смогла бы добиться от всемогущего Лоренцо Медичи! Он уже давно ее любовник…»

– Боже мой! – испуганно проговорила Фьора, – кто же мог тебе такое сказать?

– Человек, который, похоже, тебя хорошо знает, советник короля и, кажется, его цирюльник.

– Оливье ле Дем! Этот негодяй, который ненавидит меня и даже хотел убить нас с Леонардой. Он осмелился это сказать?! И ты мог поверить?

– Я чуть не удавил его, но он поклялся всеми святыми рая, что говорит чистую правду, а затем добавил, что твой бывший дом теперь принадлежит ему, и даже предложил мне свое гостеприимство, если я, конечно, пожелаю, но я повернулся и ушел. Если бы я остался, то наверняка убил бы его и поджег бы этот чертов дом!

– Лучше бы ты побывал там, – с горечью сказала Фьора. – Это избавило бы нас обоих от многих страданий. Ведь, подойдя к Рабодьеру, ты увидел бы открытые окна, а в саду нашего ребенка вместе с Леонардой. Клянусь, что я там была! Но если не веришь, идем со мной: мой слуга ответит на все твои вопросы, я не промолвлю ни единого слова! Идем, прошу тебя!

– Нет… Я не опущусь до того, чтобы допрашивать слугу. Лучше я поверю тебе!

Фьора с отчаянием смотрела на его бесстрастное лицо, такое отчужденное в этот момент. Ее сердце билось так, что готово было разорваться, и она чувствовала, что каждое из произнесенных ими слов не сближало их, а все больше разделяло. Чтобы хоть немного прийти в себя, она глухим голосом спросила:

– А что ты делал потом?

– Я снова взял в руку палку и пустился в дорогу, но желания жить дальше у меня не было. Рядом текла река, но рыцарь, даже потерявший все на свете, не имеет права лишать себя жизни. Я мог еще кому-то пригодиться и вспомнил об одном родственнике своей матери, замок которого находится недалеко от Вандома. Если он еще жив, то, может быть, он даст мне то, в чем я так нуждался: лошадь, шпагу и возможность вернуться во Фландрию, чтобы снова сражаться за герцогиню Марию.

– Я полагаю, что твое желание осуществилось, ведь в Новый год мадам де Шулембург видела тебя в Брюгге, – ответила Фьора. – Я тоже разговаривала с ней, и она мне рассказала, что там произошло. Я думаю, что ты уже давно любишь мадам Марию….

На этот раз удивился Филипп.

– Я? Люблю герцогиню? Да, правда, – добавил он с презрительным смешком, – я стоял перед нею на коленях, когда вошел этот немецкий болван, за которого она вышла замуж, но я говорил ей не о любви!

– Правда?