Дело смерти

Халле Карина

— Ты носишь маску.

— Да. Неосознанно. Я должна узнать людей и довериться им, чтобы показать, какая я есть, а когда показываю… часто теряю их.

— Уверен, настоящая ты не так уж отличаешься от той, что видят люди, — тихо говорит он. — Иногда люди чувствуют, что ты скрываешься за маской, и им кажется, будто они недостойны увидеть твое истинное лицо. Дело не всегда в том, что тебя не принимают. Порой они просто думают, что не дотягивают до тебя или не заслуживают твоего доверия. Иногда людям просто хочется почувствовать,

что они достаточно важны для тебя, чтобы ты их впустила.

Я сжимаю губы, обдумывая. Никогда раньше так не смотрела на ситуацию.

— Может быть, — признаю я.

Он изучает меня еще мгновение, его взгляд становится таким пытливым, что начинаю разглядывать ногти. Обычно я обгрызаю их до мяса — одна из моих нервных привычек, — но в последнее время они выглядят неплохо. Я бы их накрасила, если бы лак не облезал через день.

— А как ты справляешься с отсутствием связи и интернета? — наконец спрашивает он.

— Прошло всего три дня, — говорю я. — Все нормально.

— Ты, конечно, сказала друзьям дома, где находишься.

— Ага. У Челси есть все мои вещи. Она знает, что я вне связи.

— Все твои вещи?

Черт. Он не знает, что меня выгнали из кампуса.

— Не было смысла оставаться в студенческом общежитии на лето, раз уж я собиралась ехать сюда, — говорю я спокойно.

— Понимаю. — Кинкейд смотрит на меня, и по едва заметной тени на лице я понимаю, что он скажет дальше. — В анкете ты написала много… Я знаю, что потеряла отца пару лет назад. И бабушку годом раньше. Есть ли еще родственники, с кем ты поддерживаешь связь?

Я качаю головой.

— Есть тетя, но мы почти не общаемся.

Он делает еще одну запись, затем поднимает взгляд, лоб слегка морщится.

— Ты потеряла мать, когда была совсем маленькой, — мягко говорит он.

— Послеродовая депрессия, — отвечаю я. Остальное пояснять не нужно.

— Ты пережила много утрат. Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— О. Я думал, ты старше. Без обид.

— Я не обижаюсь. Просто редко такое слышу. Обычно все думают, что я младше, наверное, из-за детского лица. Ну и потому, что я жутко незрелая.

— И как твое отношение к смерти изменилось? Ты часто о ней думаешь? Боишься?

Вопросы начинают меня напрягать. Я ерзаю на стуле, искусственная кожа громко скрипит.

— Не думаю. Раньше боялась потерять семью, но после смерти бабушки и отца… терять больше некого. Наверное, в этом и есть свой плюс, да? — Я неловко улыбаюсь, а он что-то записывает. — Но своей смерти я боюсь, — продолжаю я. — Боюсь умереть, не успев сделать все, что хочу, не успев испытать и оставить свой след в мире. Хотя это все боятся. А ты?

Его взгляд смягчается.

— Боюсь. Это вполне человечно. Все сводится к цели. Мы хотим найти свое предназначение до того, как умрем. — Кинкейд делает паузу. Дождь за окном усиливается, стучит по стеклу. — Ты уже

нашла свое?

Я горько усмехаюсь.

— Ты шутишь? Нет.

Кинкейд чуть наклоняется, в его темных глазах появляется что-то заговорщическое.

— Думаю, ты найдешь его здесь, Сид. Я правда в это верю.

Меня бесит, насколько искренне тот это говорит, хотя я знаю — он просто играет на моем самолюбии, произносит то, что мне хочется услышать.

И все же я верю.

— Ты назвал меня Сид, — говорю я. — Значит, мы теперь друзья?

— Если ты мне доверяешь, думаю, можно сказать и так. — Кинкейд бросает взгляд на часы на стене. — Ну, на сегодня все.

— Прошло только тридцать минут.

— Я предпочитаю входить в курс дела постепенно, — его голос на мгновение становится грубее, в глазах вспыхивает жар, и, черт, я думаю о сексе.

— Ладно, — выдавливаю я тонким голосом.

— Лучше закончить на хорошей ноте, разве нет? — Он снова выглядит собранным и профессиональным. — Увидимся завтра на занятиях.

И вот так меня отпускают.

— Ты что-нибудь будешь заказывать завтра, когда поедут в город? — спрашивает Лорен. — Я думала взять ящик вина, если хочешь, разделим. Знаю, не слишком изысканно, зато надолго хватит. Может, будем пить за ужином.

Мы сидим с Мунаваром, Джастином и Наташей за столиком в беседке. Небо прояснилось во время ужина, и мы решили не идти в общую гостиную, а вместо этого смотреть на закат. Я, как обычно, сонная, но заставляю себя не спать.

Вечер и правда прекрасный: низкая полоса тумана стелется над входом в бухту и дальше, над океаном. Вода неподвижна, все купается в мягком золотом свете, а вдали виднеется группа морских выдр. Даже ветерок теплее обычного, ласкает кожу, и от этого все кажется волшебным. Такой вид заслуживает бокала вина, но…

— Я пас, — говорю. — Я сокращаю алкоголь.

В последний раз я пила, когда пришла пьяной к дому профессора Эдвардса, и после этого все покатилось под откос.

— Ничего. Все равно возьму, — говорит Лорен. — Мне больше достанется.

— Как прошла сессия с доктором Кинкейдом? — спрашивает Наташа. Она обычно молчаливая, редко говорит больше пары слов, кроме как с Джастином, с которым весь вечер флиртует. — Очень надеюсь, он не заставит меня говорить о чем-то личном.

— Все нормально, — отвечаю я. — Для начала всего полчаса. Пока не кажется слишком назойливым.

— Ты выяснила, женат ли он? — Лорен подмигивает, заходящее солнце отблескивает в ее волосах.

— Нет, — говорю я. — Это не мое дело.

Хочется добавить, что женатые тоже врут, но это откроет ящик Пандоры.