Деграданс

Прашкевич Геннадий

– Я постараюсь.

– Вы уверены, что двое заложников уже убиты?

– Конечно, уверен… Да…

– Почему вы уверены?

– Психо-эмоциональная аура человека не исчезает сразу после смерти. Она медленно растворяется, она как бы рассеивается в окружающем мире. Понимаете? Там, в галерее… Я не могу это ни с чем спутать… Там аура двух человек очень слабая… Она еще не рассеялась, но ее почти нет…

– А вам не мешает то, что в галерее полно мумий? – пряча улыбку, поинтересовался Жора Арутюнян.

Цеменко улыбнулся:

– Нет,

не мешает. Вы ведь спрашиваете об экспонатах этого немца? Нет, нисколько не мешает, – уверенно повторил он. – Эти люди умерли давно, у мумий нет ауры. Это даже не мертвые тела…

Цеменко не мог знать о расстреле заложников – к экрану и к прослушке его, конечно, не допускали, однако точно назвал число убитых. Это поразило капитана Петунина. Неужели экстрасенс действительно видит что-то такое особенное? Он покачал головой. Тогда версия подполковника Стопольского ошибочна?

– А отличить террористов от заложников можете?

– Без проблем, – кивнул Цеменко.

– Даже на расстоянии?

– Даже на расстоянии.

– И сосчитать сможете? Тех и других?

– А почему нет. Извините, да. Ничего сложного.

– Так сколько там террористов? Один? Трое? Семеро?

– Семеро – это про козлят, – улыбнулся Цеменко.

И вдруг выдал:

– Трое.

– Как трое?

Петунин и Арутюнян переглянулись.

Даже если Калинина считать пособником террориста, все равно двое…

– Вениамин Игоревич, вы уверены?

Закатив глаза, экстрасенс умолк. То ли придуривался, то ли впрямь видел что-то.

– Уверен… Аура трех человек сильно отличается… Три человека не так напуганы, как другие… Они встревожены, да. Они, может, полны сомнений… Но они не паникуют. В их чувствах преобладает расчет… Не знаю… Чувство исключительности… Это тоже… В отличие от остальных, эти трое понимают, что происходит в галерее. У каждого из них, наверное, свои мотивы… но цель…

– Что цель?

– Не знаю…

– Выходит, на Шивцова работает еще кто-то?

– А почему нет? – пожал плечами Арутюнян. – Может, кто-то из посетителей. Или работник галереи. Мог заранее пронести и спрятать в подсобных помещениях оружие, взрывчатку, вообще, все что угодно.

– Значит, вы мне верите? – улыбнулся экстрасенс.

Капитан Петунин тоже улыбнулся:

– Должен вас огорчить…

– То есть?

– Не верю.

37

КАЛИНИН

20,20. Пятница

«Перекусим?»

Калинин развернул бумажный пакет. Поморщился:

«От „Алеши Поповича“… Кока-кола, гамбургеры… Тебе с котлетой или с рыбой?»

«Один черт».

«Тогда держи котлету».

«Вот никак не пойму, – Шивцов хмуро ободрал с гамбургера промасленную бумажную обертку. – С чего это Абрамович сеть своих закусочных назвал именем нашего русского богатыря?»

«А ты бы пошел в кафе „Абрамович“?»

Шивцов

ухмыльнулся. Кивнул в сторону бассейна:

«А этих будем кормить?»

Пользуясь затишьем, некоторые заложники выбрались из бассейна. Расселись на корточках под окнами, вдоль мраморного бортика. Под каждым натекли лужицы, пол покрывали кровавые отпечатками. А в бассейне среди совсем уж запуганных людей медленно колыхались сброшенные в раствор мертвые экспонаты господина немца фон Хагенса.

«Этих? Кормить?»

Калинин посмотрел на Шивцова:

«Будешь просить жратву у капитана Петунина?»

Неторопливо в руку пластиковый стакан. Рука не дрожала:

«Капитан Петунин только и ждет момента, когда ты начнешь просить. Именно просить. Самое простое. Самое насущное. Не беседы с Богом, не встречи с Христом, а хлеба или воды. Христа он пока зажал, нет у него для тебя Христа, а еще и воды в туалете нет. Вообще никакой нет воды, отключили. Наверное, это личный подарок тебе от капитана Петунина».

«Я не для себя…»

«А вот это и плохо, – понимающе кивнул Калинин. – Для себя, ладно. Для себя, куда там ни шло. А вот, заботясь о заложниках, ты, Витя, начинаешь им сопереживать. Да, да, не лукавь. Раз волнует тебя их кормежка, значит, сочувствуешь. Ну и вот… Попросишь, тебе пришлют еду… Только подсыпят в нее какой-нибудь неизвестной и неприметной дряни. Ты ее не почувствуешь ни по вкусу, ни по запаху. Просто в какой-то момент вырубишься. Ну и, Витя, ты же понимаешь… Чтобы принять еду, придется открывать дверь, или окно хотя бы…»

«Ну и что?»

«А то, что группа захват только этого и ждет».

«Заливаешь, – Шивцов сплюнул. – Дрянь, а не еда. Может, ты сам что подсыпал?»

«Брось. Я тоже ем. Ты выбирал сам. Противная жратва, – Калинин сплюнул. – Я сибирские пельмени люблю. Однажды делал репортаж о большом мясокомбинате, так мне домой два мешка привезли».

«Эй! – крикнул Шивцов. – Кто жрать хочет?»

Человек пять повернули головы, но большинство остались безучастными.

Усмехнувшись, Шивцов бросил недоеденный гамбургер на пол. Против его ожиданий, никто к котлете не кинулся.

«Гордые…»

«Пока…»

«Изменятся?»

«И суток не пройдет».

Калинин перехватил тоскливый взгляд светловолосого парня («Святослав Львович Жуков… Двадцать шесть лет… Безработный…»), подмигнул:

«Верно я говорю?»

Парень, как под гипнозом, поднялся.

Шивцов осторожно положил руку на обрез, но Калинин его остановил.

Парень сделал шаг. Застыл, умоляюще поглядывая на Калинина, будто хотел ему понравиться. Сделал еще шаг, и вдруг быстро, странно гибко, как кошка, нагнулся к обкусанной котлете. В грязной мокрой рубашке, остроносый. Калинин от удовольствия высунул язык, ловя несчастного в объектив.