Дедушка и внучка
Шрифт:
В Сторме завтракали ровно в девять часов утра. Мисс Доротея спустилась из своей комнаты вниз вовремя, чтобы успеть заварить чай. Сэр Роджер обращал большое внимание на этот напиток. В числе очень немногих расходов старик тратился на хороший чай, который присылал один лондонский купец. Поставщик самостоятельно делал смесь и отправлял в Сторм двадцатифунтовый [4] цыбик [5] . Сэр Роджер приказывал, чтобы эта порция растягивалась на чрезвычайно долгое время. Чай держали в старом буфете,
4
Фунт — английская мера веса, равная 453,6 г.
5
Цыбик — ящик (часто обитый кожей) для перевозки чая и других сыпучих продуктов.
В то утро, когда маленькая Дороти, по ее выражению, «шествовала», мисс Доротея чувствовала, как сильно пылает ее лицо и дрожат руки. Ей казалось, что письмо, лежащее в кармане, горит и скоро прожжет отверстие в платье. Мисс Сезиджер не терпелось поскорее остаться одной и прочитать его. Она невольно все время думала о письме, стараясь угадать, что в нем говорится и кто написал его.
Наконец своей обыкновенной спокойной и размеренной походкой в комнату вошел сэр Роджер; белоснежные волосы падали ему на плечи, зоркие черные глаза смотрели вправо, влево — всюду.
— Здравствуй, Доротея, — произнес он.
Он кивнул дочери и сел за стол напротив нее. Мисс Доротея молча, не делая никаких замечаний, налила ему чашку ароматного чая. Она отлично знала все его вкусы: сколько нужно положить сахару, сколько налить сливок. Мисс Сезиджер обошла кругом стола и поставила перед отцом чашку, потом пододвинула к нему поджаренный гренок и масло. Наконец, взяв свою тарелку, она положила на нее маленький гренок и крошечный кусок масла и села на прежнее место.
— Я заметил, — помолчав, сказал сэр Роджер (в этой тишине Доротея точно грезила, думая о письме), — что в нашем доме масла выходит больше, чем нужно. Это страшно неблагоразумно. Нужно прекратить эти излишества, Доротея.
— Я не уверена, что можно сделать это, отец, и так уж люди жалуются на нас.
— Ну, так отпусти их всех, — сказал сэр Роджер. — Возьмем других.
— Вряд ли это возможно. Никто, кроме них, не захочет пойти к нам служить на жалование, которое мы платим. Кроме того, тебе будет недоставать Карбури.
— Это правда, но лучше сохранить деньги, чем продолжать так тратиться на содержание Карбури. Выходит слишком много денег. Если он не захочет подчиняться скромному образу жизни в нашем доме, пусть ищет себе другое место.
— Значит, ты сообщишь ему об этом, отец?
Сэр Роджер посмотрел на дочь из-под сдвинутых мохнатых бровей.
— Я? Нет. Предоставляю это тебе.
— Я бы не хотела увольнять его, — промолвила мисс Сезиджер.
Доротея
— С тобой что-нибудь случилось? — неожиданно спросил он.
— Нет, нет… То есть… Кажется, со мной все хорошо…
— А мне кажется, что ты не совсем здорова. Почему ты так покраснела? Я уже много лет не видел у тебя на лице такого румянца. Сколько тебе лет, Доротея?
— В прошлом году минуло сорок три, но возраст тут ни при чем.
— Ну да, конечно нет, понятно… Понятно.
Мисс Сезиджер хотела найти подходящие слова, но мысли в голове разбегались. Подбородок еще ниже опустился на грудь, она отломила кусочек от сухого бисквита и положила в рот. После долгого молчания она наконец произнесла:
— Я нахожу, что будет несправедливо отказать старому Карбури от места. Если все дело в кусочке масла, то я прекрасно могу обходиться и без него.
— Делай, как тебе угодно, — буркнул старик. — Теперь я хочу поговорить с тобой о ребенке.
— А! Хорошо, — Доротея приободрилась, и ее лицо немножко просветлело.
— Она очень непослушный ребенок, — заметил сэр Роджер.
— Она очень умненькая и веселая девочка, — поправила мисс Сезиджер.
— Я говорю, что она очень непослушна, — раздельно повторил старик. — Ее нужно научить повиноваться. Ты должна учить ее этому.
— Я? — воскликнула Доротея. — Мне кажется, что я не могу этого сделать.
— Ну, на что ты годишься, Доротея, если не можешь справиться даже с маленькой девочкой, которой нет еще и семи лет?
Мисс Сезиджер молчала, но невольно сжимала рукой письмо, спрятанное в кармане.
— Что это шелестит? — подозрительно спросил сэр Роджер.
— Ничего, ничего.
Старик пристально взглянул на нее:
— Если ты не сумеешь справиться с этой девочкой, я отправлю ее в приют. Я не желаю, чтобы в моем доме опять повторялись сцены, которые бывали с ее отцом. Я не позволю, чтобы кто-нибудь, будь то мужчина, женщина или ребенок, сел мне на шею и свесил ножки. Ты меня слышишь? Понимаешь? Если ты не можешь справиться с этим ребенком, я отдам ее в приют.
— Хорошо, отец.
— Почему ты сказала «хорошо»? Разве ты желаешь отделаться от единственной дочери Роджера?
— О, нет, совсем нет. Для меня такая радость, такое счастье, что она живет у нас в доме.
— Ну, так держи ее в руках! Учи ее послушанию, заставляй трудиться, задавай уроки! Корми ее самой простой пищей, не приучай к роскоши и, смотри, не вздумай делать лишних расходов из-за того, что она живет у нас. Ну, теперь я все сказал. Довольно. Пойду обойду усадьбу.
— Погоди, одну минуту, отец. Разве она… маленькая Дороти… тебе надоедает?
— Надоедает ли? Вчера она разбудила меня, когда я крепко спал. Она пришла поздно вечером и заснула у меня на руках…
— И ты отнес ее в постель.
— Откуда ты знаешь? — спросил старик и густо покраснел.
— Я… Я догадалась. Ты бы не отпустил ее наверх одну.
— Ты подслушивала, ты подсматривала! — возмутился сэр Роджер. — Так я и знал! Ну, посмотри на меня, Доротея; ты хорошая, добрая; ты считаешь себя старой, но ведь ты еще совсем не стара и, если захочешь, можешь отлично смотреть за девочкой. Если будет нужно, наказывай ее построже, если хочешь, бей ее хлыстом.