Данилов
Шрифт:
Я закончил загрузку, выпрямился, смахнул рукавом пот со лба, оставив на нём очередную грязную полосу.
— Данилов, — его голос прозвучал негромко, но ясно, перекрывая общий шум. Я обернулся. — Извини, что не подошёл раньше, — продолжил он, и в его глазах читалась неподдельная усталость. — На совещании у директора проторчал полдня. Эти бумагомараки без нас, мастеров, решить ничего не могут, а потом удивляются, почему план срывается. — Он сделал шаг в сторону и внимательно, как хирург, осмотрел стоящую рядом тачку. — А это что за тишина? — в его голосе прозвучало лёгкое,
Рядом притихшие Глеб со Степаном делали вид, что не слушают, но уши их, казалось, вытянулись в нашу сторону.
В голове молнией пронеслись возможные варианты. Рассказать, что я уговаривал металл? Меня бы подняли на смех, а то и списали с фабрики как выжившего из ума. Нет, нужна была простая, железная логика инженера, пусть и начинающего.
Я изобразил лёгкую смущенность, почесал затылок, будто вспоминая незначительный эпизод.
— Да ничего особенного, Борис Петрович, — начал я, опустив взгляд на злополучное колесо. — Вчера, под вечер, когда разгружался, приметил. Скрип был не постоянный, а только когда тачку под определённым углом катишь, и нагрузка на левую сторону идёт.
Я присел на корточки и повертел колесо рукой, приглашая его взглядом присоединиться. Борис Петрович, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал.
— Посмотрел я тогда на втулку, — продолжил я, проводя пальцем по ступице. — Вижу, с одной стороны бронза сильнее лоснится, значит, трение там неравномерное. Подумал, что ось, возможно, чуть погнуло от удара, или сама втулка разбилась не по окружности, а с одного бока. Решил попробовать не менять её, а просто сместить точку трения. Ну а дальше…
Я закончил и посмотрел на Бориса Петровича, стараясь сохранить на лице выражение скромного ожидания оценки.
Начальник цеха несколько секунд молча смотрел то на меня, то на колесо. Потом его лицо медленно расплылось в одобрительной улыбке. Он коротко хмыкнул.
— Соображаешь, — констатировал он, и в этом одном слове был целый том похвалы. — Глазастый и смекалистый. Многим бы на их месте проще было новую втулку требовать, а ты головой подумал. Это ценно. — Он выдохнул, и его лицо снова стало серьёзным, деловым.
Он молчал, изучающе глядя на меня, и в его взгляде читалась неподдельная досада.
— Жаль, сейчас тебя в механический не возьму. Лаврентий Матвеевич с утра к поставщику уехал, а без него бумаги не подпишут. Пустая формальность, конечно, а дело тормозит. Знаю, что тут, на угле, не сахар. Но потерпи, парень. Главное — начало положено. Я своё слово сдержу, как только он появится. А то, знаешь ли, если самовольно тебя перевести, он потом такую канитель устроит, что мало не покажется.
— Я понимаю, Борис Петрович, — кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не разочарованность, а спокойная деловитость. — Спасибо, что посчитали возможным. Я привычный, а пока буду здесь работать, дел хватает.
Мастер коротко, по-солдатски кивнул, бросил напоследок оценивающий взгляд на мою «подлеченную» тачку и развернулся, зашагав
Я повернулся обратно к угольной куче. Воздух вокруг будто замер. Глеб, Степан и Ванька смотрели на меня с новым, сложным выражением на лицах. Теперь это было выражение любопытства, смешанного с уважением. С ним говорил сам Борис Петрович, и говорил на равных.
Первым нарушил паузу Глеб. Он молча протянул мне мою лопату, которую я поставил у колеса, пока разговаривал с начальником.
— Ну что, Лёха-умелец, — произнёс он без тени насмешки, скорее с одобрением. — Приняли в спецы, значит. Только пока, выходит, ещё и за нас, чернорабочих, поработать придётся.
— Не за вас, а с вами, — поправил я его, принимая лопату. В моих словах не было подобострастия, лишь констатация факта. — Пока не перевёл Мальцев, я ваш. А значит, давайте, ребята, не прохлаждаться! Эту гору до конца смены одолеть надо!
По рябым физиономиям Степана и Глеба проползли довольные ухмылки. Им понравился этот тон — уважительный, но без заискивания, с ноткой общего дела.
— Точно, барин нам тут не указ! — с притворной суровостью проворчал Степан и с новым рвением вонзил лопату в уголь. — Давайте, разбегайтесь, кому невмоготу!
Работа закипела с удвоенной энергией. Но теперь в ней появился новый, едва уловимый оттенок. Ко мне стали обращаться не только за помощью, но и за советом. Я отвечал коротко, по делу, опираясь на логику и базовое понимание механики. Странное дело — осознание того, что этот каторжный труд временный, не делало его легче физически, но зато придавало ему новый смысл. Каждый удар лопатой, каждый толчок тачки был теперь не просто наказанием, а шагом, который меня здесь закреплял, но одновременно и приближал к выходу из этой угольной преисподней.
Последний гудок срезал напряжение рабочего дня, как нож. Я, не теряя ни секунды, ринулся к фабричной «душевой». Опыт вчерашнего разочарования с холодной водой и грязью был ещё свеж. Но на подходах к моечной меня ждал сюрприз.
Возле работающих душевых уже сгрудилась небольшая толпа. Но это не была хаотичная давка. Сложилась чёткая, негласная иерархия. Несколько моих «коллег» по угольному двору — Глеб, Степан и ещё пара таких же исполинов стояли впереди, создавая живой барьер. Они не грубили, не толкались, просто их массивные, запорошённые углем фигуры и спокойные, уверенные взгляды не оставляли сомнений, кто здесь сейчас главный.
Когда я подошёл, Глеб, стоявший кучерявым затылком к толпе, будто почувствовал моё приближение. Он обернулся, кивнул мне и властно махнул рукой в сторону воды.
— Проходи, Лёха, место есть.
Я сделал шаг вперёд, но в тот же миг какой-то долговязый слесарь из сборочного цеха попытался протиснуться к кабинкам впереди меня.
— Эй, я первый тут был! — буркнул он.
Реакция последовала мгновенно. Степан, не говоря ни слова, просто развернулся к нему во весь свой немалый рост. Он не делал угрожающих жестов, просто его тень накрыла слесаря, а низкий, грудной голос пророкотал: