Данилов
Шрифт:
Поднимаясь обратно, я уже не чувствовал усталости. Во мне горел холодный гнев инженера, который видит неисправный механизм и уже знает, как его починить. Или демонтировать. Окончательно.
Но сначала нужно было навести порядок в своём единственном плацдарме.
Вернувшись в свою каморку с кружкой воды, я с новой силой ощутил весь масштаб «творчества» Эдика.
«Ну что ж», — мысленно вздохнул я. — «На войне как на войне. Сначала восстановление контрольной точки».
Я принялся за работу, двигаясь методично, как автомат. Поднял матрас, сложил одежду, собрал разбросанные безделушки. И тут ко мне присоединились мои верные оловянные
Я наблюдал за ними, и на душе стало чуть светлее. «Вот она, истинная магия, — подумал я. — Не в том, чтобы сокрушать стены, а в том, чтобы заставить олово служить тебе с такой преданностью».
Когда порядок был наведен, я окинул взглядом свою обитель. Чисто, но до тошноты уныло. Голые стены, простая кровать, грубый стол. Монашеская келья, и то уютнее. Ждать помощи от Гороховых в обустройстве быта было бы наивностью, граничащей с идиотизмом. Значит, всё в моих руках.
Мой взгляд упал на дверь в дальнем конце мансарды — ту самую, что вела в заброшенный чулан. Если уж в этом доме и были хоть какие-то сокровища, то только там, в царстве пыли и забвения.
Дверь открылась с неохотным скрипом, выдавшим свою давнюю заброшенность. Воздух внутри был густым, спёртым и пах стариной, сухим деревом и умершей от переедания молью. Лунный свет, с трудом пробивавшийся через запылённое слуховое окно, выхватывал из мрака груды хлама: сломанные стулья, свёртки пожелтевших обоев, какие-то ржавые железки, рваный зонт.
Я начал осматриваться, двигаясь осторожно, чтобы не поднять пыльный ураган. Большая часть вещей была безнадёжна. Но потом, в самом углу, я увидел его. Массивный, окованный почерневшими от времени железными полосами сундук. Он больше был похож на гробницу какого-нибудь забытого бога. Сверху на него были навалены мешки, судя по тяжести, с гравием или углём, а поперёк крышки лежала тяжёлая дубовая скамья.
Сердце забилось чаще. Не то чтобы я верил в сказки о сундуках с сокровищами, но… Жилка авантюризма, присущая любой технической интеллигенции, зашевелилась внутри. Что, если?
Попытка сдвинуть скамью вызвала громкий скрежет и приступ кашля у меня. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Видимо, все уже спали. Осмотрев сундук, я понял, что полностью открыть его не смогу. Но… крышка была слегка перекошена, и с одного угла зияла щель, шириной может в несколько сантиметров.
Это был словно вызов. Я просунул руку в щель, по возможности расширив её, чувствуя, как шершавое дерево цепляется за рукав. Внутри было пусто и пыльно. Я водил пальцами по дну, и вдруг кончики пальцев наткнулись на что-то плоское и твёрдое, обёрнутое в грубую, полуистлевшую ткань.
В тот же миг на лестнице, ведущей на чердак, чётко и громко прозвучал скрип ступеньки.
Адреналин ударил в голову. Я дёрнул руку, едва не застряв, и, прижимая свою добычу к груди, пулей вылетел из чулана в свою комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я прислонился к ней спиной, затаив дыхание и слушая. Шаги прошли мимо. Пронесло.
Только теперь я разглядел свою добычу при свете керосиновой лампы. Это была книга. Небольшая, в твёрдом переплёте из потемневшей, потрескавшейся кожи. Тиснение на обложке почти стёрлось, я с трудом разобрал
Я осторожно открыл её. Страницы были жёлтыми, хрупкими, чернила местами выцвели, но текст вполне читаем. Я пробежал глазами по первым строкам. Это не были заклинания. Это была сухая теория, общие принципы. Рассуждения о том, как разные материалы такие как глина, металл, дерево проводят и удерживают «эфирный импульс», о резонансе между волей оператора и структурой материала.
Я откинулся на спинку стула, и по моей спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом мансарды. Это было оно. Конечно, это не инструкция «как сделать голема за три шага», а теоретический материал, ещё и написанный вычурным старинным языком, но это уже было хоть что-то.
«Значит, я не один», — пронеслось в голове. — «И раз подобное издали, значит магия и правда есть в этом мире. И раз кто-то уже думал об этом, то другой уже, возможно, и систематизировал».
Это полностью меняло всё. Значит мне следует не полагаться лишь на собственное наитие да интуицию, а стоит поискать более предметный учебник.
Я погасил лампу и лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли формулы и схемы из книги, смешиваясь с планами мести Эдику и лицом насмешливого Аркадия Меньшикова. Но стоило мне снова мысленно вернуться в ту батальную сцену моего триумфа, как я провалился в глубокий сон без сновидений.
Глава 4
Ещё до первых петухов, когда серый жидкий свет только начал сочиться в небольшое окошко, я проснулся от внутреннего толчка, будто кто-то окликнул меня по имени. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным, сытым храпом кучера где-то в другой комнате. Я, словно ночной воришка, бесшумно поднялся, чиркнул спичкой о коробок и осторожно зажёг фитиль керосиновой лампы. Оранжевый свет робко отвоевал у мрака пространство вокруг стола, лизнув корешок книги, той самой.
Рассвет застал меня за чтением. Я впитывал строки не глазами, а всем существом, словно жаждущий, нашедший в пустыне родник. Сухие, выцветшие чернила выводили слова и символы, которые оживали в сознании, складываясь в узор, поразительный своей простотой и сложностью одновременно.
«Эфирный импульс… не сила, но послание», — выцепил я фразу. И другую: «Воля, впечатанная в материю, обретает в ней подобие жизни».
Я оторвался от страницы, и взгляд мой упал на полку. Мои солдатики. Они стояли в безупречном строю, их крохотные оловянные лица были невозмутимы. Но в их молчаливой позе я теперь читал не просто послушание. Я читал осознанность. Они спасли мои скудные сбережения, пока меня не было. Не просто выполнили команду, а оценили угрозу, спланировали отступление, исполнили его и доложили мне. Это был не просто рефлекс. Видимо годы регулярного магического воздействия на них не прошли даром.
Я нашел в книге сравнение, которое перевернуло всё: «…как пчела, получившая единожды указ от матки, продолжает свой путь, так и материя, воспринявшая волю, хранит её в себе, покуда не разрушится форма…»
Так вот в чём дело! Я уже не дергал их за ниточки, как кукольник марионетки. Я когда-то, в детской простоте, вложил в них семя — базовые принципы, а за годы они проросли, развились, обросли сложными алгоритмами. Они были уже не марионетками. Они были моими ментальными двойниками, заточенными в оловянные оболочки. Моими первыми, неведомыми даже мне самому, практически разумными миниатюрными големами.