Данилов
Шрифт:
Гришка фыркнул.
— Да мы сначала просто с парнями стояли, спорили, как ты выкрутишься. Думали, или сдуешься, или в морду дашь. А ты им красиво так, по-барски, языком подрезал. Здорово. Вот только учти, что это Аркадий Меньшиков с друзьями, частенько тут ошиваются, ищут к кому прицепиться.
— Мне должно что-то сказать это имя? — развёл я руками.
— Точно, совсем забыл, что ты только приехал, — кивнул Гришка, — как бы тебе сказать, его папенька один их местных воротил, во многие кабинеты без стука вхож. А сынок евонный, как ты сам видишь, скотина редкостная,
— А что же они ретировались? — Удивленно спросил я, — раз они местная «золотая молодёжь»?
— Так это супротив «чистеньких» работает, — заржали ребята, — для тех, кто печётся об имени своём да за должность, сверху даренную. А мы к этой братии не относимся, нам на статус начхать.
Мы ещё немного постояли, обменявшись парой фраз. Я пообещал, что моя благодарность не ограничится словами. Они кивнули и, посвистывая, пошли своей дорогой.
Я же, оставшись один, посмотрел в ту сторону, где скрылся Аркадий. В душе остался неприятный осадок. Что-то подсказывало, что эта стычка была лишь началом. И следующая наша встреча вряд ли закончится лишь колкостями и свистом из переулка.
Но сейчас мне нужно было домой. Меня ждал ужин, моя каморка и, вероятно, новые сюрпризы.
Проводив глазами удаляющиеся спины Гришки и его ребят, я почувствовал странную смесь благодарности и досады. Благодарности — за своевременное появление. Досады — что оказался в роли того, кого защищают. В прошлой жизни я сам был крепостью, а теперь напоминал форпост, постоянно требующий подкрепления.
«Ничего», — успокаивал я себя. — «Пока я кажусь слабым, у меня есть пространство для манёвра. А там посмотрим, кто кого».
Оставшаяся дорога до особняка Гороховых пролетела быстро, в размышлениях о том, как выстроить оборону и где собрать ресурсы для контратаки. Дом встретил меня тем же подчёркнутым безразличием. Никто не вышел на порог, не поинтересовался, как дела на фабрике. Я был словно человек-невидимка, ну или, на крайний случай, неуловимый некто, который неуловимый именно потому, что даром никому не встрял.
Пахло жареным луком и тушёной капустой. Последовав за запахом на кухню, я увидел, как за большим деревянным столом сидели Фёкла, дядя Фёдор и Галя. Раисы, к моей радости, не было видно.
— А, Алексей Митрофанович, — кивнула Фёкла, указывая ложкой на свободное место. — Садитесь, вечерять будем. Думала, вы опять где-то блуждать до поздна будете.
— Работа, Фёкла Петровна, работа, — ответил я, с наслаждением опускаясь на стул. Усталость накатила на меня с новой силой.
— Знаю я, знаю, — вздохнула она, накладывая мне в миску густой похлёбки с куском мяса. — Вид-то на вам… как будто вас через угольный бункер протащили. Держитесь, барин, — добавила она тише, пока дядя Фёдор что-то рассказывал Гале о лошадях.
Галя молча пододвинула ко мне хлеб и солонку. Её взгляд был сочувственным, но она тут же опустила глаза, как только я встретился с ней взглядом. В этом гостеприимном доме даже доброту
Я ел молча, слушая обрывки их разговоров о хозяйственных делах, о том, что Кузьма куда-то уехал с барином, а Раиса бегала с доносом к Элеоноре Андреевне. Это был простой, понятный мир, живущий по своим законам. И я был в нём пока что чужаком, причём с самой незаметной ролью.
Поблагодарив за ужин, я побрёл в свою каморку. В голове уже строились планы: проверить солдатиков, заняться медитацией, чтобы восстановить силы после сегодняшних всплесков магии и эмоций.
Я отворил дверь в свою комнату и замер.
Бардак. Бессистемный, злой бардак, вот чем меня встретила моя комната. Матрас с кровати был сброшен, одежда из шкафа разбросана по полу, содержимое ящика стола вывалено в кучу. Это не было обыском. Это было чистым вандализмом. Актом унижения, здесь, в моём единственном убежище.
Первой мыслью были солдатики. Даже деньги были не так важны, как они… Я рванулся к столу, к тому самому ящику, где они лежали. Пусто. Сердце на мгновение упало. Неужели…
И тут послышался лёгкий, почти неразличимый скрежет. Я замер, прислушиваясь. Звук доносился из-под кровати. Я медленно присел на корточки.
Из-под запылённой кровати, как диверсанты из засады, вышли мои оловянные солдатики. Они встали передо мной, и тот, кого я в шутку называл «сержантом», отдал мне воинское приветствие, а затем отчаянно замахал рукой в сторону двери, изображая нечто большое и неуклюжее.
Потом он провёл рукой по шее в универсальном жесте «казнить нельзя помиловать», поставив мысленную запятую точно после «казнить». Эдик, это явно был он.
Они не просто спрятались от этого вредителя, а утащили с собой и мои сбережения, аккуратно сложенные в маленький мешочек, который «сержант» теперь торжественно вытаскивал из-под кровати. Я взял его, чувствуя комок в горле. Вот ведь молодцы! Два куска олова оказались умнее и преданнее иных людей.
— Спасибо, ребята, — прошептал я. — Вы лучшие стратеги и тактики в этом доме.
Спускаясь вниз за водой, чтобы смыть пыль и горечь с горла, я столкнулся на лестнице с самим «виновником». Эдик, цветущий самодовольной ухмылкой, преградил мне дорогу.
— Ну что, Лёшка, хорошо устроился? — спросил он, сладко потягиваясь. — Всё ли на месте? А то у нас по ночам неспокойно, мыши, понимаешь, шалят.
Я посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Я видел, как его ухмылка стала подрагивать, не выдерживая этого взгляда.
— Мыши, — медленно проговорил я, — существа хитрые, но глупые. Лезут, куда не следует, портят вещи. И всегда попадаются в расставленные капканы. Рано или поздно.
Я не стал ждать его ответа, просто прошёл мимо него, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину. Вопросов не было, всё было и так ясно. Мог бы ударить его очень больно, чтобы его скрутило в бараний рог, но слишком много чести для него и много ненужного шума потом. Но в голове, как щелчок взведённого курка, чётко и ясно прозвучало: «Всё, пацан. Ты попал в мой список. И твой черёд подходит».