Даниэль Деронда

Элиот Джордж

Деронда говорил тоном искренней, нежной мольбы, как с почитаемым старшим братом. Мордекай слушал сосредоточенно, устремив на него внимательный взгляд, а когда Деронда умолк, некоторое время хранил молчание, но потом с жаром заговорил:

– И вы еще заставляете меня сомневаться в том, что родились евреем! Разве с самого начала мы не соприкоснулись невидимыми фибрами наших душ? Разве не задрожали вместе, как листья с одного ствола, питаемого общим корнем? Я – один из толпы бедняков; я болен; я умираю. Но наши души сроднились помимо нас. В ваших жилах течет кровь Израиля.

Деронда сидел неподвижно, чувствуя, как пылает лицо. Ни отрицать слова Мордекая, ни согласиться с ними он не мог. Он надеялся услышать более определенный ответ. Наконец, после

долгой паузы Мордекай твердо произнес:

– Я исполню ваше желание. Знаю, что моя матушка – да пребудет с ней вечное благословение в наших душах! – пожелала бы того же. Я приму то, что приготовила ваша любящая доброта, и дом Майры станет моим домом. – Он немного помолчал и грустно добавил: – Но мне будет жаль расстаться с этой семьей. Вам придется самому сообщить им о моем уходе: у меня не хватит духу.

– Я предчувствовал, что вы возложите эту обязанность на меня. Пойдем сейчас же? – предложил Деронда, радуясь столь решительному согласию.

– Да. Не стоит откладывать то, что необходимо сделать, – заключил Мордекай и, встав с видом человека, которому предстоит исполнить тяжкий долг, добавил: – Только не говорите о моей сестре больше, чем это необходимо.

Войдя в гостиную, Мордекай обратился к вездесущему Джейкобу:

– Попроси отца прийти, а за магазином пусть присмотрит Сара. – Затем повернулся к старшей миссис Коэн и пояснил: – Мой друг хочет кое-что сказать.

Упорное стремление Мордекая называть джентльмена своим другом выглядело эксцентричной причудой, и женщины, улыбнувшись, любезно пригласили Деронду занять лучшее место.

Вскоре явился Коэн с пером за ухом и, довольно потирая руки, громко заявил:

– Итак, сэр! Я рад, что вы снова оказываете нам честь, посетив нашу мирную обитель.

Сияя от радости, он оглядел собравшихся. Надо заметить, что, когда все расселись возле камина, получилась композиция, достойная кисти мастера: в одном конце молодая мать качала завернутую в красное одеяльце малышку, а в другом – старуха держала на коленях Аделаиду Ребекку. Коэн стоял чуть в стороне. К его ногам прижался Джейкоб. Фигуры Мордекая и Деронды расположились в центре. Мордекай держался в тени, стремясь скрыть волнение. Огонь из камина бросал яркие отсветы на его задумчивое лицо.

– Я только что рассказал Мордекаю о событии, которое должно изменить всю его жизнь, – начал Деронда. – Надеюсь, вы согласитесь, что событие это радостное. Поскольку он считает вас своими близкими друзьями, то хочет, чтобы я сразу все объяснил.

– Нашлись состоятельные родственники, сэр? – предположил Коэн.

– Нет, не совсем, – с улыбкой возразил Деронда. – Но очень дорогая сердцу Мордекая родственница желает с ним соединиться. Это чудесная и очаровательная младшая сестра, готовая позаботиться о его благополучии и комфорте.

– Замужняя, сэр?

– Нет, не замужняя.

– Но со средствами?

– Она наделена талантами, которые обеспечат ей средства к существованию. Квартира для Мордекая уже готова.

Несколько мгновений стояла тишина, а потом старуха со слезами в голосе проговорила:

– Так-так! Значит, ты, Мордекай, от нас уходишь.

– Туда, где нет детей, как здесь, – подхватила младшая миссис Коэн.

– Ни Джейкоба, ни Аделаиды, ни Евгении! – запричитала старуха.

– Ай-ай-ай! Теперь вся учеба сына пойдет прахом. Придется отдать мальчика в школу, и для него настанут тяжелые времена, – решительно заявил Коэн.

Для внимательного Джейкоба слова отца прозвучали подобно приговору, поставив ужасную точку в траурном объявлении. При мысли об уходе Мордекая на подвижном лице отразилась недоверчивая печаль: ребенок не мог представить, что отныне жизнь навсегда изменится, однако упоминание о «тяжелых временах» сомнений не оставило, и он разразился громкими рыданиями. Аделаида Ребекка всегда плакала за компанию с братом, и сейчас с поразительной готовностью поддержала его горе. Дружный рев разбудил малышку, и та отозвалась сердитым криком, требуя, чтобы ее вынули из колыбели. Ситуация требовала активного

вмешательства: не в силах терпеть пронзительные вопли, Мордекай протянул руки к Джейкобу, который даже среди слез и рыданий не забывал вертеть головой, демонстрируя всем свое горе. Напрасно пытавшийся утешить сына отец отпустил его, и мальчик сразу оказался в объятиях друга. Тот молча его привлек и крепко прижался щекой к кудрявым черным волосам. Однако Коэн почувствовал, что хозяин дома должен принести извинения за общую слабость и беспорядок, и обратился к Деронде, повысив голос:

– Должен заметить, сэр, что мы не из тех людей, кто завидует удаче других, если, так сказать, их чаша становится полнее. Зависть мне чужда, и если бы кто-то предложил Мордекаю открыть ломбард по соседству, я бы даже не поморщился. Я не отношусь к тем, кто настолько плохо думает о себе, что пугается, как только кто-нибудь другой получает шанс. Если я неудачник, пусть умный человек придет и скажет мне об этом, так как до сих пор я ничего подобного не слышал. Да и с точки зрения бизнеса моему товару опасность не грозит. Если вдруг кому-то захочется меня разорить, я смогу извиваться, как гусеница, а потом, когда все вокруг успокоится, продолжить свой путь. Вы, если можно так сказать, забираете у нас полезного работника и хорошего домочадца, но я не тужу. Еврей не должен уподобляться слуге, работающему за деньги, хотя лично я ничего не имею против вознаграждения, когда могу его получить. Что касается дополнительных расходов на школу, то я не беден и не жаден, а потому не повешусь из-за шести пенсов или полукроны. Но правда заключается в том, что женщины и дети обожают Мордекая. Должно быть, вы и сами успели это заметить, сэр. Еврейский мужчина должен изо дня в день благодарить Господа за то, что не создан женщиной, в то время как женщина обязана возносить благодарность за то, что он создал ее в соответствии со своей волей. Все мы знаем, какой он ее сделал: наша женщина добросердечна и чадолюбива. Дети ее по большей части здоровы, как, должно быть, вы сможете сказать о детях Эдди, а сама она несентиментальна, но великодушна. Поэтому, сэр, прошу всех нас простить за то, что не сумели проявить должную радость. А что касается молодой леди, – здесь Коэн придал голосу и лицу дополнительную важность, – то все мы научимся радоваться за Мордекая.

Прежде чем Деронда собрался ответить на странную, сумбурную речь, Мордекай воскликнул:

– Друзья, друзья! Я не могу мечтать о пище, одежде и крыше над головой лучше тех, что дали мне вы. Каждый кусок сладок от вашей любви. Я всегда с радостью представлял, что буду учить паренька даже в последние месяцы моей угасающей жизни. Но сейчас я чувствую себя тем, кто раньше времени надел саван и привык считать могули своей кроватью, когда ушей его достиг божественный приказ: «Встань и иди! Ночь еще не наступила». Я не отвернулся бы от вашей доброты ради легкой жизни. Однако, как вам известно, нас учили, что награда за исполнение одного долга – это силы для исполнения другого. Так сказал Бен Азай [76] . Вы превратили долг по отношению к одному из бедных собратьев в радость и для вас, и для меня, и наградой вам станет радость подобного дела в будущем. К тому же разве Джейкобу нельзя будет меня навещать?

76

Бен Азай Шимон – еврейский мудрец.

Этот вопрос Мордекай обратил к Деронде, и тот поспешил ответить:

– Без сомнения, это можно устроить. Бромптон недалеко отсюда.

Джейкоб постепенно успокоился; особенно его порадовало слово «навещать», овеянное живым очарованием чая с печеньем и приятной атмосферы дома дедушки – торговца ножами. Мальчик освободился из объятий Мордекая и занял наблюдательную позицию перед камином, засунув руки в карманы бриджей.

– Что же, – покорно вздохнула старуха, – я надеюсь, Мордекай, ничто не помешает тебе есть кошерное мясо, ведь придется доверять тем, с кем будешь жить.