Даниэль Деронда

Элиот Джордж

Гвендолин тут же произнесла:

– Вы презираете меня за искусственные речи.

– Нет, – ответил Деронда, холодно взглянув на нее. – Я считаю, что иногда это простительно, но не думаю, однако, что ваши последние слова были искусственными.

– И все же вам что-то не понравилось, – возразила Гвендолин. – Что именно?

– Такие вещи трудно объяснить словами, – сказал Деронда.

– Полагаете, я не в состоянии их понять? – произнесла Гвендолин с дрожью в голосе. – Неужели я так тупа, что не способна понять то, о чем вы говорите? – В обращенных к нему глазах застыли слезы.

– Вовсе нет, – ответил Деронда, смягчившись. – Однако одного человека поражает то, к чему равнодушен другой. У меня есть масса доказательств вашей понятливости. – Он улыбнулся.

– Но ведь

можно чувствовать свои недостатки и не иметь возможности поступать хорошо, – настойчиво произнесла Гвендолин, даже не попытавшись улыбнуться в ответ. – Я начинаю думать, что мы становимся лучше лишь в окружении вызывающих добрые чувства людей. Вам не следует удивляться тому, что есть во мне. Думаю, меняться уже слишком поздно. Я не знаю, каким образом достичь мудрости, о которой вы говорили.

– Из моих проповедей редко выходит польза. Наверное, будет лучше мне вовсе не вмешиваться в вашу жизнь, – признался Деронда, с грустью думая, что история со злополучным ожерельем может привести к игре более жесткой, чем рулетка.

– Не говорите так, – поспешно остановила его Гвендолин, чувствуя, что получила единственный шанс высказать все, что накипело на душе. – Если вы разочаруетесь во мне, я впаду в отчаяние. Ваши слова о том, что я не должна и дальше оставаться эгоистичной и невежественной, придавали мне силы. А если вы жалеете, что вмешались в мою жизнь, значит, разочаровались во мне и готовы меня бросить. Но знайте, что вы могли бы изменить меня, оставаясь как можно ближе и веря в мою способность измениться.

Говоря это, Гвендолин смотрела не на собеседника, а на свой веер, и, едва произнеся последние слова, встала и ушла.

Публика затихла, готовясь вновь услышать голос Майры. И вскоре он зазвучал:

Per pieta non dirmi addio.

В сознании Деронды этот призыв прозвучал продолжением просьбы Гвендолин… Однако как только музыка смолкла, он поднялся со своего места с мыслью, что миссис Грандкорт преувеличивает его власть над ней.

– Тебе можно позавидовать, – заявил Ганс. – Не каждому дано сидеть на диване с красавицей герцогиней и вдохновенно с ней ругаться.

– Ругаться? – смущенно повторил Деронда.

– О, разумеется, по богословским вопросам; ничего личного. Она объяснила тебе, что и как следует думать, после чего удалилась с восхитительно величественным видом. Я хочу написать ее портрет и портрет ее мужа. Он – настоящий герцог из оперы «Лукреция Борджиа».

Деронде оставалось лишь надеяться, что впечатление, произведенное его разговором с Гвендолин на стороннего наблюдателя, фантастически преувеличено, как и все у Ганса.

Гвендолин, в свою очередь, думала о том, что муж скорее всего за ней наблюдал и, как всегда, нашел, к чему придраться. Внутренний голос подсказывал, что ей не удалось сохранить безупречное самообладание, которое она считала идеалом, однако Грандкорт не сделал ни единого замечания и по дороге домой ограничился кратким высказыванием:

– Завтра среди прочих гостей у нас будет обедать Лаш. Держи себя прилично.

У Гвендолин неистово забилось сердце. В ответ захотелось сказать: «Ты нарушаешь свое обещание», – но не осмелилась. Гвендолин боялась ссоры до такой степени, словно предвидела, что муж способен ее задушить. После долгого молчания она произнесла тоном скорее робким, чем возмущенным:

– Мне казалось, что ты не собираешься возвращать его в дом.

– Сейчас он мне нужен, и потому, будь добра, обращайся с ним вежливо.

Оба замолчали. В семейной жизни может наступить момент, когда даже безупречный муж, бросив курить во время ухаживания, вновь достает сигару, в глубине души зная, что жене придется смириться. Мистер Лаш, если можно так сказать, представлял собой очень большую сигару.

Глава VI

Настало время подготовить Мордекая к откровению, что Майра его сестра и что ему предстоит переезд на новую квартиру. Деронда поделился с миссис Мейрик всем, кроме своих особых отношений с Мордекаем, и теперь она принимала активное участие в поисках подходящего жилья

в Бромптоне, неподалеку от собственного дома, чтобы брат и сестра находились под ее материнской опекой. Она старательно скрывала свои хлопоты от дочек и сына. Любое неосторожное слово могло дойти до Майры и возбудить тревожное подозрение, а миссис Мейрик и Деронда желали сначала обеспечить ее независимость. Возможно, миссис Мейрик испытывала двойственное чувство к замечательному, судя по описаниям Даниэля, Мордекаю; несомненно, если она и радовалась предполагаемому счастью Майры, то только благодаря слепой вере в слова Деронды. Болезнь Мордекая возбуждала в ней особую нежность, но как она могла сочувствовать его идеям, которые, по правде говоря, считала не более чем еврейским упрямством? Как могла радоваться появлению в своем узком семейном кругу человека, выражающегося таинственными намеками, подобно шотландским пуританам в романах Вальтера Скотта? Ум ее был лишен прозаичности, однако все романтическое и необычное нуждается в некотором обустройстве в реальной жизни. Мы допоздна читаем увлекательные истории о Будде, святом Франциске или Оливере Кромвеле [75] , но обрадуемся ли, если кто-нибудь из них нанесет нам визит или, больше того, объявит себя новым родственником или другом? Это совсем иное дело. К тому же, как и дети, миссис Мейрик надеялась, что страстная приверженность Майры иудаизму медленно, но неотвратимо угаснет, растворившись в потоке сердечного общения с новыми друзьями. В действительности в глубине души она тайно мечтала, чтобы продолжением истории стало не воссоединение с еврейскими родственниками, а счастливое исполнение надежд, которые она с материнской прозорливостью разгадала в душе сына. И вот внезапно появился истовый брат, способный погрузить сознание Майры в бездонную глубину еврейского чувства. Не сдержавшись, она сказала Деронде:

75

Кромвель Оливер (1599–1658) – английский военачальник, революционер, политик.

– Я не меньше вас рада, что ростовщик ей не брат. Приятно думать, что не все евреи похожи на торговцев, которые не выпустят из своей лавки без покупки. Я уверена, что Мордекай хороший человек. К тому же его слова о матери и сестре достойны благословения. Вот только я никогда не любила фанатиков – очевидно потому, что в детстве слышала так много проповедей.

– Вряд ли вы сочтете Мордекая навязчивым в проповедях, – успокоил ее Деронда. – Я бы не стал называть его фанатиком. Фанатик – это тот, чей энтузиазм узок и агрессивен, кто не знает меры и несправедливо, даже враждебно относится к тем, кто не разделяет его убеждений. Мордекай – энтузиаст; именно это определение я применил бы к высшему уму, к тем, кто заботится прежде всего о всеобщем благе человечества. Он не принадлежит к числу ортодоксальных иудеев и вполне допускает существование иных точек зрения. Умеренность его взглядов на повседневную жизнь – залог спокойствия и благополучия других евреев. Люди, у которых Мордекай живет, безмерно его любят, хотя совсем не понимают его идей.

– Что ж, я постараюсь подняться до уровня матери ростовщика и полюбить его за то хорошее, что в нем увижу. А во всем остальном поверю вам на слово. Если следовать вашему определению, то можно стать фанатиком и поклоняться только благоразумию. Помню, мой покойный муж говорил, что мир стал бы скучным местом, если бы в нем не осталось ничего, кроме здравого смысла. Как бы там ни было, брат Майры будет спать на удобной постели: об этом я позабочусь. И скажу, чтобы заклеили бумагой рамы окон – от сквозняков.

Разговор происходил в квартире, которую подыскали для Мордекая и Майры.

– Следующий шаг – рассказать обо всем Мордекаю и убедить его переехать. Это может оказаться намного труднее, чем кажется, – заметил Деронда.

– А Майре вы сообщите до того, как я поговорю с детьми? – спросила миссис Мейрик, но видя, что Деронда колеблется с ответом, задумчиво продолжила: – Нет, наверное, нужно поступить иначе: что, если вечером я расскажу обо всем Гансу и девочкам, а следующим утром, когда вы придете, они уйдут из дома?