Даниэль Деронда

Элиот Джордж

То впечатление, которое этот визит произвел на Грандкорта, сыграло важную роль в ее постоянной внутренней борьбе и стало причиной ее некоторой внешней перемены, не замеченной никем, кроме Деронды. Одна неделя сменяла другую, принося мимолетные встречи и короткие разговоры, и ему казалось, что Гвендолин ведет себя все более надменно, холодно и сдержанно. Тем более заметными и тревожными становились внезапные вспышки волнения.

На самом же деле она переживала нечто подобное наказанию за упрямство, которое подчиняет только одну половину личности, в то же время усиливая сопротивление другой. Грандкорт не столько понимал, сколько ощущал строптивость жены, а случай с Майрой углубил его подозрения в том, что упрямство проявляется сильнее после встреч с Дерондой. Между ними существовал какой-то «проклятый абсурд»: откровенного флирта Грандкорт не замечал, а во всех остальных

направлениях его воображение оказывалось бессильным. Однако этот абсурд явно порождал в сознании жены странное кипение, способное обнаружиться и внешними неприятными проявлениями. Грандкорт ощущал в Гвендолин нечто угрожающее его супружескому спокойствию, и он решил это нечто безоговорочно и безвозвратно искоренить. Но среди избранных им способов был один очень особенный и далеко не столь искусный, как те речи, которые мы только что слышали.

Грандкорт рассудил, что жена должна узнать содержание завещания, однако огласить его сам не мог, поскольку пришлось бы упоминать о миссис Глэшер и ее детях. Открытое признание перед Гвендолин факта их существования вызывало у него крайнее отвращение. Подобно всем гордым, чрезвычайно замкнутым людям Грандкорт даже в житейских мелочах сторонился любых личных подробностей: например, в присутствии жены лакей не смел упоминать о ботинках и носках. Столкновений Грандкорт не выносил и всегда стремился исключить конфликт путем спокойного, но нестерпимого давления на оппонента. В то же время он хотел показать Гвендолин, что ему было хорошо известно, как она выходила за него замуж, будучи осведомленной о его отношениях с Лидией, а потому имел право поднять эту тему сейчас. Некоторые мужчины на его месте изложили бы все, что желали сообщить, в форме письма, однако Грандкорт терпеть не мог писать: даже короткий текст его утомлял, тем более что он давным-давно привык к услугам Лаша. Известно, что живут на свете люди, готовые скорее поступиться собственными интересами, чем сделать что-нибудь настолько неприятное, как написать письмо. Тем более немыслимо, чтобы эти непрактичные персоны окунулись в синтаксис и орфографию ради спасения чьих-то чувств. Грандкорту даже в голову не пришло, что он должен, может или хочет объясниться с Гвендолин в письменном виде. Единственным доступным средством коммуникации он видел Лаша, который, по его мнению, служил точно таким же инструментом, как бумага и перо. Однако даже здесь Грандкорт проявил сдержанность и не произнес ни слова, способного вызвать у Лаша дерзкое сочувствие любому предполагаемому недовольству браком, который тот с самого начала не одобрял. Кто из имеющих наперсника людей не совершает ошибки, недооценивая его проницательность и переоценивая собственное умение хранить секреты? Грандкорт никогда не скрывал от Лаша своих внешних обстоятельств: беспорядочности, долгов, нехватки наличных денег; ограничения касались лишь того, что ему было позволено говорить патрону. Незаменимый инструмент в человеческом облике стал настолько привычным, что близость его в Лондоне показалась возвращением необходимого удобства. В результате Лаш знал все тонкости завещания более конкретно, чем сам завещатель.

Грандкорт не сомневался, что, выучив, сколько будет дважды два, Гвендолин понимала или подозревала, что именно Лаш организовал ее встречу с Лидией, и именно поэтому потребовала немедленно его удалить из Диплоу. Однако сложные чувства женщин, возбуждаемые сложными причинами, не определяются одной способностью к простым арифметическим действиям, и здесь Грандкорту не хватило единственного элемента мышления, который мог бы спасти его от ошибки, а именно опыта тех самых сложных чувств. Он правильно угадал, что Гвендолин мучила оскорбленная гордость и осознание необходимости подчиниться воле мужа, однако ее раскаяние, даже если бы он знал о нарушенном обещании, оставалось для него таким же неведомым чувством, как обратная сторона луны. Грандкорт был уверен, что Гвендолин не испытывала к Лидии иных чувств, кроме безмолвной ревности, а Лидия, отсылая бриллианты, написала в письме, что некогда они принадлежали ей, и тому подобные любезности, на которые способна соперница. Он обладал торжествующей уверенностью в том, что способен усилить ревность Гвендолин, заставляя ее в то же время еще более безмолвствовать. Грандкорт имел целью привлечь эгоизм жены на свою сторону и, выбрав в качестве третьего лица Лаша, вовсе не хотел ее оскорбить, а предполагал, что она признает в нем единственно возможного посредника.

Однажды утром Грандкорт вошел в будуар Гвендолин и, остановившись перед ней, заговорил самым добродушным, самым убедительным тоном.

– Э-э… Гвендолин… мне необходимо

объяснить кое-что насчет недвижимости. Я велел Лашу явиться и обо всем рассказать. Он знает все подробности. Я уезжаю, а он, должно быть, скоро придет. Он единственный, кто способен толково изложить факты. Полагаю, ты не против.

– Тебе известно, что против, – сердито ответила Гвендолин и вскочила. – Я не собираюсь с ним разговаривать.

Она направилась к двери, однако муж опередил ее и заслонил выход.

– Бесполезно ссориться из-за пустяков, – сохраняя спокойствие, продолжил он таким тоном, словно она отказалась ехать на званый вечер. – На свете живет множество неприятных личностей, с которыми приходится беседовать. Люди со знанием жизни не затрудняют себя подобными мелочами. Нужно завершить важное дело. Приятный человек с ним не справится. Если я призвал на помощь Лаша, тебе следует принять его как нечто само собой разумеющееся, а не устраивать сцен. Не стоит кусать себе губы из-за персонажей такого сорта.

Грандкорт говорил так медленно, что Гвендолин успела о многом подумать, а размышление подавило сопротивление. Что ей предстояло узнать о недвижимости? Это могло касаться матери или миссис Глэшер с ее детьми. Какой толк в отказе от встречи с Лашем? Можно ли попросить мужа рассказать обо всем самому? Это будет невыносимо, даже если он согласится. Но если уж он принял решение, то наверняка откажется. Унизительное положение арестованной – муж по-прежнему загораживал дверь – стало нестерпимым. Гвендолин отошла к шкафу, и Грандкорт сделал шаг в ее сторону.

– Я велел Лашу поговорить с тобой, пока меня не будет, – проговорил он после долгого молчания. – Сказать ему, что он может войти?

Повисла еще одна пауза, после чего Гвендолин отвернулась и тихо произнесла:

– Да.

– Я вернусь ко времени верховой прогулки, если ты желаешь, – заключил Грандкорт.

Ответа не последовало. «Она в отчаянном гневе», – подумал он. Однако гнев был молчаливым, а следовательно, неудобства не доставлял. Подождав с минуту, он взял ее за подбородок и поцеловал, в то время как она продолжала стоять, опустив глаза.

Грандкорт молча вышел.

Что ей оставалось делать? Оправданий для жалоб и сетований не нашлось, как бы она ни старалась призвать их на помощь. Все романтические иллюзии, которые она питала, выходя замуж за этого человека, заключались в возможности использовать его по собственному желанию. В итоге он использовал по собственному желанию ее.

Гвендолин ждала визита Лаша, как ожидают болезненной операции, через которую необходимо пройти. Мучительные факты, вызывавшие в ней тяжелые укоры совести, становились еще ужаснее в устах этого человека. Но все это было частью новой игры, где проигрыш означал не просто минус, а никогда не входивший в подсчеты ужасный плюс.

Порученное дело не принесло Лашу ни особой радости, ни особого недовольства.

– Не старайся показаться более неприятным, чем обязывает природа, – посоветовал напоследок Грандкорт.

«Будет видно», – подумал Лаш, однако вслух сказал:

– Напишу для миссис Грандкорт краткое резюме, чтобы она могла прочитать. – Он не предложил изложить в письменном виде все дело, а это означало, что предстоящая беседа не вызывала у него абсолютной неприязни.

Завещание не обошло Лаша стороной, так что оснований для дурного настроения не существовало, даже если оно было для него обычным. Он ничуть не сомневался, что проник во все тонкости и секреты жены и мужа, однако не испытывал от этого дьявольского восторга, хотя ему было приятно, что его ожидания оправдались и этот брак не стал настолько удачным, как надеялась надменная молодая леди и как пытался его представить Грандкорт. Вообще Лаш не отличался злопамятством и больше всего ценил собственные удовольствия, а не любил то, что этим удовольствиям мешало. Тем не менее он не остался безразличным как к перспективе дурного обращения со стороны красивой женщины, так и к возможности ее унизить. Он не собирался использовать эту возможность без крайней необходимости, однако в устах некоторых людей даже обычное «добрый день» звучит как оскорбление.

К тому времени как дворецкий объявил о визите мистера Лаша, Гвендолин приняла твердое решение не выдавать своих чувств, что бы тот ни говорил. С величественным спокойствием она пригласила посетителя сесть. В конце концов, что значил этот человек? Он ничем не напоминал мужа. Ненависть к развязному, фамильярному мужчине с грубыми руками теперь казалась смешной по сравнению с силой ненависти к тому, кто представлял его полную противоположность.

Лаш вошел, держа в руке небольшой, аккуратно сложенный лист бумаги.