Дама с рубинами

Марлитт Евгения

– Я его принимаю, – сказал Герберт. – На днях будут сняты печати, и я даю вам слово сделать все, чтобы пролить свет на эти обстоятельства.

– От души благодарю вас! – проговорил старик, протягивая ему руку, и, поклонившись в сторону советницы, вышел из комнаты.

На некоторое время воцарилась та удручающая тишина, которая бывает перед грозой после первого порыва ветра, – слышно было только шуршание бумаги, которую Герберт разворачивал, вынув из конверта; советница же между тем не могла отвести глаз от двери, за которой скрылся «вестник несчастья». Наконец она опомнилась.

– Герберт! – крикнула она с негодованием своему погруженному в чтение сыну. – Неужели тебе не стыдно,

что из-за лжи, написанной той кокеткой, ты совершенно забыл, что твоя мать огорчена и расстроена?

– Это не ложь, мама, – сказал он, видимо, потрясенный.

– Так ты растроган, мой сын? Бумага ведь все терпит, и красавица, разумеется, употребила все свое искусство, чтобы скрасить свой поступок в глазах родителей, и такой человек, как ты, тоже вдается в обман и начинает верить.

– Я уже и раньше поверил, мама!

– Не смешно ли это? Болтовня старого, выжившего из ума человека.

– Перестань обманывать себя, милая мама, взгляни лучше правде в глаза! При первых словах старого живописца у меня точно повязка спала с глаз, и все таинственное поведение Болдуина за последние годы, над которым мы напрасно ломали голову, стало мне ясно: в душе его был страшный разлад. Если бы смерть не похитила у него вторую жену, все было бы по-другому. Будь около него эта красивая высокообразованная женщина, он бы решился со временем ввести ее в свой дом, но смерть разрушила очарование. Оставался только тот факт, что он был зятем старого Ленца, и малодушие превозмогло. Жалкий трус! Как мог он отречься от мальчика, такого прелестного мальчика, которым он должен был гордиться, и где же! – в родном доме ребенка. – Как мог он переносить, что Рейнгольд из низкой зависти злобно преследовал своего младшего брата? Бедняжка! Он прошептал мне тогда у гроба: «Я хочу поцеловать его в губы. И он целовал меня часто под воротами, где нас никто не мог увидеть!»

– Видишь ли, сын мой, ведь все это только доказывает, что я права и что этот «прелестный мальчик» – незаконный ребенок, – прервала его советница.

Она совершенно успокоилась, и на губах ее даже появилась смущенная улыбка.

– Но ты, кажется, упускаешь главную причину, почему Болдуин не мог и не смел, вступить во второй брак, – его клятвенное обещание, унесенное в могилу покойницей Фанни.

– Вот этого я и не могу простить сестре, – почти запальчиво сказал Герберт. – Жестоко и в высшей степени безнравственно воспользоваться горем мужа и взять с него на смертном одре обещание, которое на всю жизнь, на всю его последующую жизнь приковывало его к мертвой.

– Об этом мы не будем спорить, я смотрю на это обстоятельство другими глазами и говорю тебе: оно самое сильное наше оружие против них. Помяни мое слово, бумаги не найдутся, потому что они никогда не существовали. Тем лучше, можно откупиться деньгами, законные наследники потерпят, правда, некоторый ущерб, но что же делать? Надо все это покончить потихоньку, чтобы не было скандала, который может быть вызван появлением брата такого низкого происхождения со стороны матери.

– Неужели ты это говоришь серьезно, мама? – спросил ландрат сдавленным голосом. – Ты предпочла бы, чтобы на нем осталось обвинение в бесчестном обольщении? Боже милосердный, до чего доводят несчастные сословные предрассудки! Да разве мать Фанни, первая жена моего отца, не была простой девушкой из народа?

– Прекрасно! Теперь, когда нашему роду предстоит возвыситься, самое время кричать об этом! – гневно, но, понизив голос, сказала старуха. – Я не понимаю тебя, Герберт. И откуда взялись у тебя вдруг такие ужасные взгляды?

– Я никогда не думал иначе! – воскликнул он возмущенно.

– Ну, тогда ты сам виноват, что я в тебе ошиблась.

Тебя не поймешь, между нами нет той доверительности, которая должна существовать между матерью и сыном, с тобой всегда бродишь в потемках. Впрочем, ты можешь думать об этом деле как тебе угодно, я остаюсь при своем мнении и действительно предпочту, чтобы в семействе была никому не известная, искупленная деньгами вина, чем неожиданно стать родственницей всякой сволочи… И спрошу тебя в свою очередь: неужели тебе не жаль детей Фанни? Ведь если явится третий законный наследник, они лишатся огромной части состояния.

– Им, во всяком случае, останется более чем достаточно.

– В твоих глазах, быть может, но не в глазах света. Гретхен считается сейчас одной из первых невест в округе, и хотя она довольно легкомысленно отказывается от самых блестящих партий, настанет время, когда она сделается благоразумнее и будет правильно смотреть на вещи, а какая же ей предстоит будущность, если третья часть состояния Лампрехтов отойдет к младшему сыну?

– У такой девушки, как Маргарита, не будет недостатка в предложениях и тогда, когда ее состояние значительно уменьшится, – сказал Герберт.

Он отошел к окну и стоял, повернувшись к матери спиной.

– Чем меньше, тем лучше! – проговорил он про себя. Она всплеснула руками.

– Грета? Без денег? Какое жалкое заблуждение, Герберт! Отними у нее блеск богатства, и эта худенькая девочка будет похожа на бедную птицу, у которой выщипали перья! Мне бы, право, даже хотелось, чтобы тебе пришлось хлопотать о том, чтобы выдать ее замуж.

– Мне бы это было совсем нетрудно, – сказал он с неуловимой улыбкой.

– Пожалуй, немного потрудней, чем поместить на должность писца, поверь своей старой матери, сын мой! – возразила она насмешливо. – Но к чему спорить попусту! – оборвала она сейчас же готовое возникнуть возражение. – Мы оба взволнованы: я – бесстыдством этого человека, бросающего в наш дом бомбу, которая оказывается холостым зарядом, а ты – признанием твоего бывшего увлечения. Продолжим этот разговор, когда успокоимся. Нечего и говорить, что все происшествие должно до времени остаться тайной. Дети, Маргарита и Рейнгольд, и так должны будут узнать об этом, когда им придется выделить из наследства порядочную сумму для искупления несчастного заблуждения отца. Бедные дети!

С этими словами она вышла из кабинета сына.

Глава двадцать вторая

Солнце ослепительно сияло на безоблачном небе над городом, еще бессильное растопить скованный морозом снеговой панцирь крыш.

Нежные комнатные цветы, тоскующие за оконными стеклами, все же радовались этой бледной улыбке солнца, и попугай в гостиной советницы кричал и шумел так, как будто золотые искры на его медном кольце загорелись, а блики на позолоченных рамах картин были светом летнего дня, манившим его на зеленый двор. Давно уже он не получал от своей госпожи столько ласкательных имен, сухарей и сахара, как сегодня.

Аристократический верхний этаж дома Лампрехтов был, казалось, озарен особенным солнечным сиянием. Кухарка все убегала от плиты, чтобы примерить красивую, почти новую шляпу, подаренную ей советницей, а горничная раздумывала, весело напевая, как ей переделать подарок госпожи – старомодное кашемировое платье.

Внизу в кухне Лампрехтов настроение было совсем другое, ведь у людей в груди не камень, а сердце, как говорила Бэрбэ.

Конечно, в главном доме исстари было положено не заниматься тем, что происходит в пакгаузе; но когда через двор лежит тяжелобольная, возможно ли забыть, что там живут люди и что сердца их трепещут от страха и печали.