Дама с рубинами
Шрифт:
Сегодня после полудня Маргарита вернулась из Дамбаха. Она могла быть вполне довольна успехом своего заботливого ухода за дедом, ему стало гораздо лучше. Однако домашний доктор, которого ландрат спросил о состоянии здоровья отца, когда они остались наедине, сказал, что, по его мнению, старик никогда не сможет совершенно выздороветь в летнем павильоне, доступном для ветра и непогоды, и поэтому лучше всего было бы ему переехать на зиму в город.
Советник согласился на переезд главным образом потому, что ему не придется жить в верхнем этаже: решено было поместить его в двух комнатах бельэтажа,
Тетя Софи была в самом счастливом настроении по поводу ее возвращения, хотя Бэрбэ с испугом замечала, что милое личико Гретель как-то осунулось и стало печальным. Тетя Софи радовалась втихомолку еще и тому, что советник переселился в город: опять в доме будет твердая воля мужчины и зазвучит голос, приказания которого внушают страх и уважение. А это было теперь необходимо, чтобы хоть немного сдержать маленькую властолюбивую женщину в верхнем этаже, которая, как только закрылись глаза прежнего хозяина, перестала скрывать свое тайное нерасположение к «грубой, наглой старой деве, этой невыносимой Софи», вмешивалась во все домашние дела и придиралась к ней, словно к подчиненной.
Маргарита узнала сейчас же по приезде о несчастье в пакгаузе. Тетя Софи и Бэрбэ советовались на кухне, как бы им незаметно послать старику Ленцу чего-нибудь для больной.
– Я отнесу, – сказала Маргарита. Бэрбэ всплеснула руками.
– Бога ради, не делайте этого – будет смертоубийство! – уверяла она. – Молодой хозяин высматривает из всех задних окошек, а эти люди из пакгауза ему как бельмо на глазу, – он презирает их еще больше, чем покойный коммерции советник. Даже мне, старой слуге, намылил вчера голову и дал порядочный нагоняй только за то, что вечером поговорила со служанкой живописца; если же он увидит, что его собственная сестра так унижается, то произойдет что-нибудь ужасное, свидетельницей чего не желаю быть ни за что на свете.
Однако Маргариту трудно было напугать. Она молча взяла корзинку с баночками желе и пошла в свою комнату. Там она накинула на себя широкий бурнус из лохматой белой шерстяной материи и отправилась в путь. Но ей не посчастливилось, в ту самую минуту, как она спустилась на несколько ступеней, ведущих в вестибюль, по большой лестнице в элегантной, опушенной мехом бархатной тальме спускалась бабушка.
– Что это ты вся в белом во время глубокого траура, Гретхен? – воскликнула она. – Неужели ты выйдешь так на улицу?
– Нет, я иду в пакгауз, – твердо сказала Маргарита, бросив, однако, боязливый взгляд на контору, окно которой зазвенело.
– В пакгауз? – повторила советница, поспешно спускаясь в прихожую с последних ступеней. – Так мне надо прежде поговорить с тобой.
– И мне также! – прокричал им Рейнгольд, закрывая окно конторы.
Вслед за тем он вошел в вестибюль.
– Пойдемте в комнаты, – сказала бабушка и, откинув вуаль, пошла вперед. Маргарита волей-неволей должна была следовать за ней – сзади, как жандарм, шел Рейнгольд.
Глава двадцать третья
Едва успели они войти
– Малиновое желе, абрикосовое желе, – прочел ярлыки на баночках, – все хорошие продукты из нашей кладовой. Это предназначается для господина странствующего ученика, не правда ли, Маргарита?
– Вовсе не для него! – спокойно возразила девушка. – Ты, вероятно, знаешь, что госпожа Ленц тяжело больна – у нее удар.
– Нет, я этого вовсе не знаю, до меня не доходят подобные новости, потому что я не слушаю, сплетен прислуги. Я беру пример с папы, который никогда не спрашивал, живы или умерли жильцы пакгауза.
– Да, это самое лучшее, – подтвердила бабушка. – Хозяин фабрики должен быть строго сдержан, иначе ему не справиться с сотнями рабочих. Но скажи мне, ради бога, Грета, что это пришло тебе в голову вырядиться по-театральному среди бела дня? – Взгляд ее с видимым неодобрением скользнул по белому плащу.
– Мне не хотелось идти в трауре к больной…
– Как, из-за этой женщины ты нарушаешь траур по отцу? – воскликнула рассерженная старуха.
– Он мне простит.
– Папа? – резко и сухо рассмеялся Рейнгольд. – Не говори того, чему сама не веришь! Помнишь, когда ты перед всеми нами хотела разыграть сестру милосердия и идти в пакгауз, он строго запретил тебе раз и навсегда ходить к Ленцам, потому что сношения с этими людьми никогда не были у нас в обычае. А я уже позабочусь, чтобы его воля была исполнена. С твоей стороны это просто непростительная бестактность – идти к человеку, которому мы вынуждены были отказать от места из-за его всем известной лени.
– Он почти слеп.
– Так ты и это уже знаешь? Ну да, он этим старается оправдаться, но его зрение совсем не так плохо. Впрочем, и работает он у нас не так давно, чтобы мы приняли во внимание его воображаемую слепоту и были обязаны заботиться о его семействе. Спроси бухгалтера, и он тебе скажет, что я поступаю совершенно правильно! Так сними же скорее свою мантию и пойми, что ты просто смешна со своими непрошеными услугами.
– Нет, Рейнгольд, я никогда этого не пойму, – ответила она кротко, но твердо, – так же как и того, что я должна быть, как ты, жестока и безжалостна. Я не люблю тебе противоречить, потому что знаю, как раздражает тебя каждое возражение, но при всем желании не делать тебе неприятностей я не могу нарушать другие свои обязанности.
– Глупости, Грета, какое тебе дело до жены живописца?
– Она, как и всякий больной, имеет право на помощь ближних, и потому, Рейнгольд, прошу тебя, не мешай мне делать то, что я считаю нужным и справедливым.
– И все-таки я тебе это запрещаю.
– Запрещаешь? – повторила с гневом Маргарита. – На это ты не имеешь права, Рейнгольд.
Он подскочил к ней, и его всегда бледное лицо страшно потемнело.
Советница схватила его за руку, стараясь успокоить.
– Разве можно возражать ему так резко, Грета? – сказала она с негодованием. – Он уже и теперь имеет право, а вскоре будет здесь полновластным хозяином, ведь ты, конечно, знаешь, что старший сын в семье Лампрехтов наследует и отцовский дом.