Дама с камелиями
Шрифт:
В результате я обращался ко всем моим друзьям, с которыми я раньше никогда не разговаривал о Маргарите, с вопросом:
— Вы знали Маргариту Готье?
— Даму с камелиями?
— Да.
— Конечно!
Эти «конечно!» сопровождались иногда улыбками, довольно-таки недвусмысленными.
— А что она представляла собой? — продолжал я.
— Хорошая была девушка.
— И это все?
— Ну да, пожалуй, она была умнее и добрее других.
— И вы ничего особенного о ней не знаете?
— Она разорила
— И только?
— Она была любовницей старого герцога.
— Она действительно была его любовницей?
— Говорят. Во всяком случае он ей давал много денег.
И всегда — одни и те же сведения.
А мне хотелось узнать что-нибудь о связи Маргариты с Арманом.
Я встретил как-то одного человека, который дружил со всеми известными женщинами. Я спросил его:
— Вы знали Маргариту Готье?
Ответом мне было все то же «конечно».
— Что это была за девушка?
— Красивая и добрая. Ее смерть причинила мне большое горе.
— У нее был любовник Арман Дюваль?
— Высокого роста, блондин?
— Да.
— Был.
— А что собой представляет Арман?
— Молодой человек, который прожил с ней то немногое, что у него было, и, по-видимому, был вынужден ее бросить. Говорят, он был от нее без ума.
— А она?
— Она тоже его очень любила, как говорят, но по-своему. От этих женщин нельзя требовать больше, чем они могут дать.
— Что стало с Арманом?
— Не знаю. Мы его мало знали. Он жил с Маргаритой пять-шесть месяцев, но в деревне. Когда она вернулась, он уехал.
— И вы его не видели с тех пор?
— Ни разу.
Я тоже больше не видел Армана. Я подумывал, что, может быть, в момент его визита ко мне его любовь к Маргарите была преувеличена, а следовательно, и его страдания из-за недавно полученного известия о ее смерти, и что, может быть, он уже забыл и покойную, и свое обещание прийти ко мне.
Это предположение было бы весьма правдоподобно по отношению ко всякому другому человеку, но в отчаянии Армана звучали искренние ноты, и, переходя от одной крайности к другой, я решил, что печаль повела за собой болезнь и что я не получаю известий потому, что он болен и даже, может быть, умер.
Я невольно заинтересовался этим молодым человеком. Может быть, в этой заинтересованности был своего рода эгоизм, может быть, я угадывал под этим страданием трогательную повесть души, может быть, даже мое желание узнать ее сыграло главную роль в заботах об Армане.
Но, так как господин Дюваль не приходил ко мне, я решил к нему пойти. Предлог нетрудно было найти. К несчастью, я не знал его адреса, и, к кому ни обращался, никто не мог мне его указать.
Я отправился на улицу д'Антэн. Может быть, швейцар Маргариты знал, где живет Арман. Но там был новый швейцар. И он также ничего не знал. Я спросил тогда, на каком кладбище похоронена мадемуазель Готье. Оказалось,
Стоял апрель, погода была прекрасная, могилы не имели уже того печального и унылого вида, какой им придает зима. Было к тому же достаточно тепло, так что живые могли вспомнить о мертвых и навестить их. Я отправился на кладбище, решив про себя, что при первом взгляде на могилу Маргариты увижу, жива ли еще печаль Армана, и узнаю, может быть, куда он девался.
Я зашел в сторожку и спросил у сторожа, не была ли похоронена на Монмартрском кладбище 22 февраля женщина по имени Маргарита Готье.
Сторож перелистал толстую книгу, в которой записаны и пронумерованы все, кто является в это последнее убежище, и ответил мне, что действительно 22 февраля, в полдень, была похоронена женщина, носившая такое имя.
Я попросил его проводить меня на ее могилу, так как трудно ориентироваться без проводника в этом городе мертвых, который, как и город живых, имеет свои глины. Сторож позвал садовника и дал ему необходимые указания, но тот прервал его словами:
— Знаю… знаю… Эту могилу очень легко узнать, — продолжал он, обращаясь ко мне.
— Почему? — спросил я.
— Потому что на ней совершенно особенные цветы.
— Вы за ними ухаживаете?
— Да, я бы очень хотел, чтобы все родные так же заботились о покойниках, как заботится тот молодой человек, который поручил мне эту могилу.
После некоторых поворотов садовник остановился и сказал:
— Вот мы и пришли.
И действительно, передо мной была клумба цветов, которую никак нельзя было бы принять за могилу, если бы не белая мраморная плита.
Мрамор был поставлен вертикально, и железная решетка отгораживала могилу, всю покрытую белыми камелиями.
— Как вам это нравится? — спросил садовник.
— Очень, очень.
— И я получил приказание менять камелии, как только они завянут.
— Кто же вам дал это приказание?
— Молодой человек, который очень плакал, когда пришел в первый раз, прежний приятель покойной должно быть. Ведь она была, по-видимому, веселого поведения. Говорят, она была очень красива. Вы ее знали?
— Да.
— Как и тот молодой человек, — сказал садовник, хитро улыбаясь.
— Нет, я ни разу с ней не разговаривал.
— И вы все-таки пришли сюда ее навестить, это очень мило с вашей стороны, у нее никто не бывает.
— Никто?
— Никто, за исключением этого молодого человека, который приходил один раз.
— Только один раз?
— Да, один.
— И с тех пор больше не приходил?
— Нет, но он придет, когда вернется.
— Он уехал?
— Да.
— А вы знаете, куда он поехал?
— Он поехал, кажется, к сестре мадемуазель Готье.
— А зачем?
— За разрешением выкопать покойницу и похоронить ее в другом месте.