Дачный сезон
Шрифт:
– А чего, дядь Коль? – подхватила я, переняв Галькино игривое настроение. – Ты у нас еще мужчина хоть куда! Тебя бы подстричь, побрить – и хоть сейчас женить!
– Да это не главное! – махнула Галька. – Борода что! Главное, чтобы другие органы функционировали. У тебя как с этим, дядь Коль, порядок?
Мы расхохотались.
– Тьфу, окаянные! – в сердцах отшвырнув лопату, выругался Петрович. – Бесстыжие! Чего скалитесь сидите? – он ушел в сарай и долго там возился, ворча что-то себе под нос. Мы с Галькой умирали со смеху.
Потом старик ушел
– Обиделся… – грустно констатировала я.
– А, ерунда! – отмахнулась Галька. – Вечером придет.
Петрович и в самом деле пришел вечером, когда у нас, как на грех, был Тимофей. Он не дождался меня на пруду и пришел сам, принеся рыбы. На этот раз рыбой занялась Галька. Именно ей Тимофей сразу и протянул ведерко, видимо, уже поняв, какой из меня кулинар.
Он взял в сарае лопату и копал огород. Петрович, шагая через грядки, подошел к нему и молча выдернул лопату у Тимофея из рук. При этом смерил его недобрым взглядом из-под лохматых бровей.
– Ходют тут всякие, – послышалось тихое, но все-таки достаточно ясное, чтобы мы услышали, ворчание. – А потом струмент пропадает. И чего носит? Прощелыги!
Тимофей растерянно обернулся на меня. Я только руками развела.
– Пойдем на пруд! – предложила я, чтобы поднять ему настроение.
– Строгий у тебя дед! – сказал Тимофей по дороге.
– Он мне совсем не дед! – объяснила я. – Просто давний знакомый.
Вечером, когда все уснули, я долго сидела на крыльце одна. Спать мне не хотелось совершенно, и я жалела, что так рано отправила Тимофея домой.
Бессонница меня мучила уже просто конкретно, уже даже и ром не помогал, которого, кстати, осталось на донышке. Теперь уж Полина не сможет этого не заметить, ну и ладно! У меня теперь есть защитник – Тимофей. А то ишь взяла моду, учить меня жизни! Я взрослая женщина!
Я даже выпрямилась и расправила грудь, но, видимо, сделала это слишком резко, потому что в боку сразу что-то кольнуло, и я тут же ссутулилась, приняв привычное положение. Нет, надо сидеть и ходить так, как удобно, а то можно и заболеть.
Но все-таки мне захотелось совершить чего-нибудь эдакое, что-то полезное. Какой-нибудь подвиг. Нет, в лес я, конечно, не пошла – не подумайте, я не сошла с ума. Но я полезла на чердак, чтобы пересмотреть тот хлам, который разворошили там бандиты.
В сарае я нашла лестницу и подтащила ее к дому. Осторожно переставляя ноги по ступенькам, я молилась, чтобы не упасть.
Забравшись на чердак, я чуть на задохнулась от пыли. Прочихавшись и немного очухавшись, я даже порадовалась в душе этому обстоятельству: значит, не у меня одной бывает пыль! Правда, это чердак, а не квартира, а в доме у Гальки всегда чисто, но все же, все же…
Галина еще не успела привести чердак в порядок. Бардак там царил просто сногсшибательный. Я походила вокруг груды различного барахла, потом присела на кучу тряпья, валявшуюся посреди чердака и занялась делом. Интересовали меня сейчас в первую очередь письма Седого, Галькиного отца, к своей дочери.
Вот
Хорошо еще, что на чердаке у Галины был проведен свет. Пуст тусклый, но все-таки лучше, чем ничего. Я отчаянно щурилась, поднося письма близко-близко к глазам.
«Милая моя доченька, – было написано в первом письме. – Очень по тебе скучаю. Надеюсь, что настанет тот день, когда я смогу тебя обнять. Не грусти, родная, все будет хорошо. У меня жизнь здесь нормальная, за меня не беспокойся. Пиши мне, не забывай. Учись хорошо и тетю Лену слушайся. Твой папа».
Обычное письмо, ничего выдающегося в нем нет. Что меня приятно удивило, так это то, что написано оно было очень грамотно, без единой ошибочки.
Я развернула второе:
«Дорогая Галочка, девочка моя! Каждый день, каждую минуту думаю я о тебе, и вся моя душа изболелась. Только бы дожить до той минуты, когда увижу тебя, хоть посмотреть, какая ты стала. Ты мне пришли свою карточку, сфотографируйся, не поленись. Она мне душу согреет…» – здесь уже звучало грустное настроение, видимо, Седой уже понимал, что тяжело болен, но не знал, до какой степени, и еще надеялся увидеть дочь.
В следующем письме он писал, что, наверное, никогда не увидит свою Галочку, и что ему очень больно это осознавать…
«Хоть бы смех твой услышать, доченька, а там и умирать можно. Бог меня за грехи наказывает, и ты, смотри, ошибок отцовских не повторяй. Живи так, как тебе совесть подскажет, и знай, что отец, какой бы он ни был у тебя, всегда тебя любил и делал все только ради вас с мамой. И знай, доченька, что отец позаботился о тебе, как только мог…» – тут уже Седой говорил о себе в прошедшем времени.
Но и опять я ничего не открыла для себя полезного. «Позаботился о тебе…» Что он имел в виду? Как расшифровать эту фразу? При чем тут Скворец, Рябой и Мутный и кто убил Скворца? Мутный? Ответа на эти вопросы я так и не получила.
Ложась спать, я еще много раз прокручивала в голове строки из писем Седого, ворочалась в постели, пытаясь разгадать загадку этого неординарного человека.
Наутро я решила еще раз расспросить Галину о ее отце. Встать пораньше и расспросить. Но когда я проснулась, в доме никого не было. На столе лежала записка: «Мы ушли на пруд».
Взглянув на часы, я увидела, что уже половина двенадцатого. Я почувствовала, как угрызения совести неприятно заскребли коготками по моей спине. Но я тут же заставила себя их укротить. В конце концов, у меня бессонница! Может, у меня биологические часы так устроены: спать я ложусь в четыре часа утра, а встаю в половине двенадцатого. Если посчитать, то получится, что спала я всего семь с половиной часов. А для полноценного отдыха нужно, между прочим, восемь! Так что я еще и не доспала. Могу с чистой совестью еще прилечь на полчасика. Что я с удовольствием и сделала.