Да. Нет. Не знаю
Шрифт:
– Знаете что, молодой человек, отнюдь не у всех Одобеску такой характер!
– Не обижайтесь, Георгий Константинович. Против Одобеску я не имею ничего против. Мало того: скажу, что некоторые представители рода Одобеску мне нравятся. Вы, кстати, в курсе, что моя супруга из этого же рода?
– В курсе, – пробурчал барон. – Моя дочь, кстати, тоже.
– И как?
– Что как?
– Вас устраивает ваша дочь?
– Более чем, скажу я вам.
– Вот и меня моя жена тоже устраивает, – рассмеялся Коротич и ласково погладил дочь по голове. – Хотя характер у нее… Извините, все-таки дурацкий.
– Не буду спорить с очевидным, – согласился Одобеску и тут же добавил в защиту своей
– Абсолютно ничего, дорогой Георгий Константинович! – торжественно произнес Миша и аккуратно опустил девочку на пол: – Правда, Наташка?
– Нет, – привычно ответила та и попыталась залезть обратно.
– По-моему, дорогой зять, вы ее очаровали, – подметил Одобеску значительные перемены в поведении внучки.
– Я старался, – признался Миша и несколько раз поцеловал дочь в макушку, на что та обернулась и чмокнула отца прямо в нос. Получилось смешно – Коротич хихикнул, Наташка вытерла ему нос и погладила лицо.
– Миша, – любуясь, назвала девочка отца по имени.
– Миша, – повторил Коротич и сглотнул вставший в горле комок, потому что этой минуты он ждал почти месяц, с момента Наташкиного переезда в родные пенаты из гостеприимного дома в Спиридоньевском переулке, который она, судя по всему, и считала своей настоящей родиной.
– Я вас поздравляю, Миша, – с завистью произнес Георгий Константинович и засобирался домой.
– Подождите, – попросил его зять. – Скоро обедать – оставайтесь.
– Нет, друг мой, – отказался Одобеску и назвал истинную причину: – Зависть испортила мне аппетит. Еще час назад это кудрявое создание демонстрировало по отношению ко мне неподдельный интерес, а сейчас оно вообще не смотрит в мою сторону. Что значит – женщина!
– Не завидуйте, Георгий Константинович, – улыбнулся ему Коротич. – Мы ведь с вами не конкуренты, мы с вами – коллеги, потому что служим одному делу и имеем один интерес.
– Два, – поправил его дед-завистник.
– Три.
– Точно – три! – ахнул Одобеску, вспомнив о новорожденной Алечке.
– Иди, поцелуй своего Ге, – обратился Коротич к дочери и, спустив с колен, легко подтолкнул по направлению к тестю. Наташка, вопреки обыкновению, сопротивляться не стала. Подошла к деду, серьезно посмотрела тому в лицо и встала на цыпочки, задрав голову.
Георгий Константинович воспрял духом, подхватил внучку на руки и, расцеловав, поставил на место.
– Наташка, чудо мое! Касаточка, – запел Одобеску. – Ты придешь ко мне в гости?
– Нет, – по привычке произнесла девочка и снова потянулась к деду.
– Вот видите, – удовлетворенно отметил Георгий Константинович.
– Вижу, – в который раз хмыкнул Миша. – И сразу хочу вас предупредить: вам, дорогой тесть, нечего беспокоиться, потому что отличительной чертой рода Коротичей является преданность. Правда, Наташка?!
– Нет, – с готовностью ответила та и помахала деду ручкой. Туманные материи взрослых разговоров ее явно пока не интересовали.
– Золотинка права. Она ваша, – не без уныния повторил Одобеску, даже не предполагая, что этой фразой узаконил классическое для многих семей распределение потомства по двум лагерям: маминому и папиному.
Но в случае с Коротичами традиционный сценарий оказался подвержен принципиальным изменениям. Все девочки, а их в итоге получилось четыре, рождались похожими на отца, как две капли воды: маленькие, голубоглазые, с белесыми, еле заметными бровками, между которыми располагалась закрепившаяся еще внутриутробно складочка. Но к полуторагодовалому возрасту их внешность разительно менялась. Светлые жиденькие волосенки благополучно покидали девичьи головы, и взамен них появлялись
Примерно те же процессы происходили с бровями и с цветом глаз. К трем годам каждая из девочек превращалась в обладательницу бархатных очей цвета переспелой вишни и соболиных бровей, расстояние до которых было прочерчено стрелами густых и загнутых ресниц. «Это – тоже мое!» – заявляла Аурика Георгиевна и победоносно осматривала свое потомство, с удовольствием отмечая отсутствие сходства с отцовской внешностью.
Третьим аргументом, благодаря которому все дети могли бы быть отнесены к материнскому «лагерю», выступало специфическое телосложение, помноженное на зашкаливающий вес. Впоследствии станет ясно, что фигуры у девочек являют собой точную копию фигуры Аурики: широкая спина, впечатляющая размерами грудь и большой бочкообразный живот на тонких мускулистых ногах, не знающих возрастных повреждений в виде сосудистых сеток, варикозных узлов и ослабленного тургора кожи. Такие ноги словно жили отдельно от своих владелиц, не подчиняясь неумолимой логике Времени. Таким ногам можно было завидовать. И даже больше – таким ногам нужно было ставить памятник. Кстати, сама Аурика Георгиевна неоднократно высказывала эту мысль в присущей ей ироничной манере. Но это – гораздо позже, а пока все четыре девочки внешне напоминали собой перекачанные воздушные шарики особой конструкции: голова – живот – ножки-палочки.
По поводу лишнего веса никто, кроме участкового врача, не волновался, списывая это на родовую особенность. «Какая щитовидная железа? – бушевал барон Одобеску, внимая жалобам Прекрасной Золотинки на врачебную глупость. – Что значит «нестабильный гормональный статус и первая стадия ожирения»?!» – «Предожирения», – поправляла его дочь. «Какая разница?! Ожирение?! Предожирение?! Нормальные дети! Прекрасные упитанные дети: приятно смотреть, приятно трогать!» – «А может, все-таки проконсультироваться?» – заражался тревогой участкового Михаил Кондратьевич, но быстро сдавался под напором тестя и непримиримо настроенной жены, с точки зрения которой у ее детей не могло быть никаких проблем. Никаких отклонений от нормы Аурика не признавала, потому что они невольно разрушали тщательно создаваемый ею образ непогрешимой матери. Понимание того, что девочки нуждались в постоянном врачебном наблюдении и медикаментозной коррекции, придет к самоуверенной в ряде вопросов матери спустя много лет, когда обнаружится трагическая закономерность: беременности ее дочерей заканчиваются выкидышами. У всех, кроме Наташи. Она, наверное, тоже не стала бы исключением из правил, просто, в отличие от своих сестер, никогда не была замужем и никогда не планировала «рожать для себя». Все материнские предложения подумать о том, кто в старости «подаст тебе стакан с водой», Наталья отметала на раз.
– Зачем мне слуги? – вопрошала она мать. – Я умру так же скоропостижно, как и Ге. Правда, перед этим напьюсь воды, – мрачно шутила Наташа и бесстрашно, с материнской, стоит отметить, категоричностью признавалась в том, что «априори не любит детей».
– Какой ужас! – бил тревогу Михаил Кондратьевич, но это положения дел не меняло. Все оставалось на своих местах, и Аурика всякий раз с гордостью отмечала отпечатки своего драгоценного «Я» во внешности дочерей. Однако это был аспект формальный, содержательная же сторона выглядела несколько иначе и являла собой прямую соотнесенность с отцовской породой.