Да. Нет. Не знаю

Булатова Татьяна

– А раньше могла, – чуть-чуть повысил голос Георгий Константинович. – Раньше бы ты улеглась рядом. Или бы вообще плюхнулась сверху. И была бы куча-мала. И было бы весело. А теперь ты такая правильная и степенная, что я даже не знаю, что и думать.

– А не надо ничего думать, – выкатила грудь Аурика. – Не надо давать советы и заставлять меня жить в моем доме так, как я не хочу. Это моя дочь (она кивнула на Наташку) и мой муж, и мы сами разберемся, в какие игры играть!

– Аурика! – возмутился Миша. – Прекрати!

– Ничего

страшного, – обернулся к нему Одобеску. – Ничего страшного. Все в порядке. Золотинка права. В чужой монастырь со своим уставом… Понятно, поделом. Собственно, зашел-то на полчаса. Больше и не собирался. Но рассеян, за временем не слежу.

Внимательно выслушав извинительную речь Георгия Константиновича, Аурика почувствовала, как огорчился отец: об этом говорила характерная для таких случаев витиеватость фраз. Прекрасной Золотинке, все меньше и меньше соответствующей своему лучезарному прозвищу, стало стыдно.

– Папа, – шагнула она к нему. – Прости меня, пожалуйста.

– Ну, что ты, девочка, – растрогался Одобеску. – Это ты меня извини. Старею, понимаешь ли. Оттого впадаю в дидактизм и многословие.

– Ей не привыкать, – прокомментировал реплику тестя Коротич. – Она же у нас специалист по культуре Средневековья, должна понимать, отчего люди абсолютизируют опыт предшественников.

– Вы намекаете на то, что я полезное ископаемое? – ухмыльнулся Георгий Константинович и расправил плечи.

– Я, дорогой тесть, намекаю на то…

– Что плохо представляешь сам, – продолжила Аурика. – Я же не лезу в, – хотела она сказать «математику», но удержалась и предложила перемирие: – Я согласна, все мы погорячились. Но мне можно!

– Это почему? – воскликнул Миша.

– Потому что, во-первых, я кормящая мать. И мать, между прочим, двоих детей. Во-вторых, я недосыпаю. И, в-третьих, я Одобеску.

Последняя реплика особенно понравилась Георгию Константиновичу. И он даже позволил себе небольшой экскурс в историю рода, который прервала заскучавшая среди взрослых разговоров Наташка. Она, вскарабкавшись к деду на колени, просто закрыла его рот своей маленькой ладошкой.

– Молчу-молчу, – рассмеялся Одобеску и сжал внучку изо всех сил. Наташка хихикнула и снова приложила ладонь к подвижным дедовским губам. Тогда он сжал ее еще раз, и девочка от души захохотала.

– А теперь ко мне, – призывно похлопал по коленям отец, предполагая, что дочь ни за что не слезет со своего дорого Ге. Но Наташка на удивление быстро согласилась и залезла к отцу, приготовившись к повторению пройденного.

– Молчу-молчу, – повторил волшебные слова Коротич, девочка приложила к отцовским губам ручку и замерла в ожидании объятий.

– Пум! – ткнул пальцем в Наташкин живот Миша, и она залилась смехом от радости.

– Еще! – потребовала девочка, и отец с готовностью повторил «процедуру», и с такой

же готовностью Наташа вновь захохотала.

– Ну, а теперь иди к маме, – позвала дочь Аурика и тоже приготовилась к игре, объединившей всех присутствующих.

Наташка замолчала, внимательно посмотрела на мать, а потом, повернувшись к ней спиной, обняла отца за шею и доверчиво к нему прижалась.

– Ты видел? – обратилась молодая женщина к Георгию Константиновичу. – Вот тебе и доминантные гены: лицом – в мать, а вся насквозь – отцовская.

– Ничего удивительного, – попытался успокоить расстроившуюся дочь Одобеску. – Ты тоже отцовская.

– Ну я-то понятно. Я своей матери отродясь не видела! – возмутилась Аурика.

– Вот как раз, народясь, ты ее и видела пару раз, – поправил дочь Одобеску. – А все остальное время…

– Я знаю, что было в «остальное время»! Но моя-то дочь растет с матерью! – не переставала возмущаться Прекрасная Золотинка. – И значит: или это я дурная мать, которую не любит свой собственный ребенок, или это ребенок какой-то ненормальный.

– А может, у ребенка просто отличный отец? – вступился за Коротича Георгий Константинович. – И ребенок это чувствует.

– Папа! – закричала на Одобеску дочь. – Ты думаешь, что ты говоришь? «У ребенка отличный отец», – передразнила она отца и добавила: – И плохая мать?!

– Я такого не говорил, – отрекся Одобеску от приписываемого ему высказывания.

– А вам не кажется, – подал голос Коротич, – что это, по меньшей мере, глупо: давать оценки матери и отцу в присутствии ребенка. Пусть он сам выбирает.

– Вот видишь! – взъярилась Аурика. – «Пусть выбирает ребенок»! Что он может выбрать?!

– Ребенок выбирает того, с кем ему комфортно: спокойно и безопасно, – решился-таки высказаться Георгий Константинович. – А ты ведешь себя неуравновешенно. Ты ее пугаешь.

– Я не понимаю: на чьей ты стороне? – строго поинтересовалась алчущая отмщения мать и сузила глаза так, что лицо ее превратилось в некое подобие маски японского театра «Кабуки».

– Я, если уж ты так хочешь знать, – не выдержал Одобеску, – на Наташкиной стороне. Нужно учиться управлять своими эмоциями.

– Это я-то не умею управлять своими эмоциями?! – вспыхнула Аурика и высочила из кухни, хлопнув дверью.

– Мне кажется или моей дочери нужен врач? – грустно пошутил Георгий Константинович и начал собираться.

– Не нужен ей никакой врач, – отмел все подозрения Коротич и еще сильнее прижал девочку к себе. – Аурика просто не терпит никаких возражений. Она искренне считает, что абсолютно права. Но как только понимает, что на самом деле все не так, как она себе представляла, то тут же расстраивается, но виду не показывает и уже из принципа настаивает на своем. Она же Одобеску, – хмыкнул Миша и лукаво взглянул на тестя.