Цветы дальних мест
Шрифт:
— Помочь? Вы что-то потеряли?
— А, это… — Шофер снова расплылся. — Не-е, не потерял.
Володя пожал плечами, откинул раскалившийся брезент, забросил в кузов рюкзак, сунул молоток. Пригляделся, рассмотрел: по всему дну газика копошились, как в террариуме, бесчисленные черепахи. Цокали когтями по металлу, лезли на стенки, с костным стуком гулко плюхались обратно.
— А это откуда?
— Это-то? — Шофер стоял теперь метрах в десяти на карачках и оглядывал песок далеко вокруг. — А это для пепельниц. Из них пепельницы прекрасные выходят, не видели никогда?
Володя захлопнул брезент. Шофер поднялся и пошел к
— Мы прошлый год целый вьючник увезли. — Глаза его до этого бегали еще по сторонам, но тут остановились на лице собеседника. — Такую кучу наделали.
Было слышно, как за брезентом копошатся черепахи, маются в поисках свободы.
— И как вы это делаете? — спросил Володя.
— Ну, это дело не хитрое. Значат, так. Сперва кладешь милягу перед собой, на панцирь наступаешь, чтоб не уползла, и ждешь… — Шофер как бы подглядывал за выражением Володиного лица.
— Чего ждешь?
— Черепаха не дура ведь, верно.
— Возможно.
— Еще бы нет. Не дурее нас с тобой. Ей пепельницей-то быть не совсем хочется. Поэтому она голову свою втянет и сидит таится. И даже если ее за голову пальцами ущипнешь, все одно никакими силами из панциря ее не выманить. Пока сама не решит, добровольно.
— И д-долго ждать? — запнулся Володя и тоже взглянул на шофера прямо.
— Это уж, извини, от ее характера зависит. Какая понетерпеливей, поглупей или полюбопытней — та скоро голову протягивает. Какая поупрямей — та может два часа в панцире своем сидеть. Сидит, знаешь, в панцире, глазки выставит и глазками зырк-зырк, как живая. Но бывают среди них такие твари — день и два могут в своей костяшке сидеть. Будто все про тебя прокунькали, все твои благие намерения, и сидят. Кажется, век могут сидеть, помрут в панцире своем с голодухи, а головы не подставят. Животные, они, знаешь, тоже вполне того, чувствуют…
— И что с ними?
— С кем?
— Н-ну, к-которые сидят?
— Отпускать приходится. Но зато если высунула она голову, ты в этот самый момент голову ей ножичком — чик-чирик! И усё, и Вася. Потом снутри поскоблишь, как кровь сойдет, вычистишь, на солнышко положишь денька на два, чтоб проветрилась… — И, заметив кривую мину на лице Володи, шофер добавил с энтузиазмом: — А что? Лачком если покрыть, покрасить, хоть на рынок неси продавать. Вещь получается.
— И ч-что — на рынок н-носили? — Володя скартавил и скривил рот.
— Это к слову, кто ж понесет.
— А для чего ц-целый вьючник?
— Во-первых, как начинаешь это дело, так в азарт входишь. Мишка, например, любо-дорого научился их уговаривать. Мастер по этому делу. Целую техноумию разработал. Сперва взялся их в кипяток закидывать, но только роговица слазит, одна костяшка белая остается…
— Мне ваша технология ни к чему. Я удивляюсь просто: увезли вьючник в прошлом году — теперь мало оказалось?
— Так ведь раздали. Как сувениры из пустыни. Вот сам повезешь, так увидишь — каждый будет просить. У меня свояк только пять штук выпросил. Ребятам с базы отнес. Все хотят иметь… — Тут шофер встрепенулся, нырнул куда-то вниз, зашуршал кустом, достал крупную черепаху светло-песочной масти и с зазубренным плоским панцирем. — Ишь, голову спрятала, а зад выставила. Тоже спряталась. Вот только старовата малость. Как думаешь? — Он держал черепаху подальше, на вытянутой руке, и не зря — та не замедлила пустить в ход свое обычное оружие. — Вот твари, — изумился шофер, — не
— И что — Люда их тоже режет? — спросил Володя, картавя.
— Нет, она ж баба. Ее… как сказать… мутит.
Володя посмотрел на солнце нетерпеливо, потом на часы.
Было двадцать минут пятого. Он огляделся, нигде никого. Тогда он бросил штормовку на землю, уселся, достал сигареты. Раньше он не курил, но кто-то ему посоветовал для сбавления веса. Делал он это без удовольствия.
Шофер присел рядом на корточки. Тоже закурил, смяв предварительно гармошкой мундштук папиросы. Подмигнул:
— Что, освежимся сегодня чуток за здоровье начальницы?
Володя откинулся на спину.
— Вы скажите лучше, Николай Сергеевич, давно хочу спросить, отчего вас Миша всё Колей-Сережей называет? Несолидно как-то…
— Вот и я говорю, — ухватился шофер, — а он все — Коля-Сережа да Коля-Сережа. Вообще-то меня так ребята на автобазе зовут. А вон и в экспедицию просочилось. Завсегда так: кому дадут какую кликуху, так она и ходит за человеком, не отвязывается. У нас вот в доме сосед, здоровый мужик, рожа во, так его все Акулькой кличут. Его б Жеребцом или Мерином, а то — Акулька. И добро б фамилия была, положим, Акулов. А то Симкин ведь… Все от одного раза пошло.
Володя прикрыл глаза снова.
— … Дело так было. Тогда на месте наших пятиэтажек деревня стояла. Раз взрослые пацаны пошли на речку, а Симкин за ними увязался. Лет шесть было. А мать ему говорила, видно: на речку не ходи, там, мол, акулы тебя враз съедят. Ну, выходят к речке, а на берегу рыбу ловят. Симкин подходит к садкам и спрашивает: акульки, да? Так и пошли его звать пацаны. Теперь ему сорок годов, а он все Акулька.
Шофер засмеялся тихим смехом. Володя надвинул на самый нос козырек своей шапочки, лежал не шевелясь.
— И чего ты все скучаешь? — спросил шофер, выдержав паузу. — Чего скучать-то?
— Скучно, вот и скучаю. — Володя из-под козырька выпихнул языком сигарету. Для куража, что ли, шофер всегда при нем нес какую-нибудь околесицу.
— А чего скучно? — Шофер вежливо поднял дымившийся окурок, бросил подальше. — Не пойму. Кормежка неплохая. Пацан, правда, хреново готовит, но ведь главное, чтоб продукты были хорошие. А хорошие продукты как ни приготовь — хорошими и останутся. И начальство ничего, не прилипчивое. Правильно я говорю? Что еще? — не отвязывался шофер. Володя не отвечал ничего. — Если кормежка есть, начальник не такой, чтоб только давай-давай, в душу не лезет, так и хрен с ей, что она пустыня. По мне, например, все одно, где работать — хоть на Белом море, хоть на Красном. А здесь еще и за безводье платят. А какое ж оно, язви его, безводье, если водовоз всякий день бесплатно воду возит…
— Ну, где ж они пропали! — не вытерпел Володя, приподнялся на локтях, оглядел пустые холмы.
— Кто ж их знает. Сам понимаешь, баба она с закидонами. Может, следующий квадрат пошла пахать. Удивляюсь я на нее. Вот хоть сегодня. Ну, кто б на ее месте в свой день в маршрут попер бы? Скажи, ты попер бы в маршрут?
— Надо было бы — попер.
— Ох, такая здесь работа, гляжу я, авральная — камней набрал, и все дела. Нет, смотри, если б, положим, ты начальником был, чтоб сам себе голова, — все одно попер бы?