Цветы дальних мест

Климонович Николай

— Что? — пролепетал парень невинно.

— Это что за самодеятельность, я спрашиваю тебя?

— Так ведь…

— Это что, я спрашиваю? — повысила голос, и стало ясно, что разорена удача парня не на шутку. — Я же предупреждала, чтоб клейменые куски ни под каким видом не трогать! Предупреждала, а?

И, холодея, парень вспомнил, кивнул:

— Предупреждали.

— А… а ты? — аж запнулась Воскресенская от возмущения. — Ты для чего оставлен? Чтоб первому встречному все здесь показать, отпереть да позволить хозяйствовать, а? — И она сильно тряхнула парня за руку. —

Да как же это можно-то?! — изумилась.

И парень с отчаянием неисправимости, глупея, наглея, рыпнулся:

— А чего такого-то?

— Да не твоего ума дело! — громыхнуло над головой. — Если сам не понимаешь, то слушай, что говорят. Под монастырь всех подвести хочешь? И меня в первую очередь? Ну вот что, — зловеще Воскресенская перебежала глазами с одного на другое, — говорить с тобой… Плиту вымоешь — раз! Посуду. С завтрашнего дня в маршруты будешь ходить с Салтыковым. — И тут же поправилась, словно поняла, что парню только того и надо: — Нет, со мной будешь ходить! И то если я эту, — мотнула головой, — возьму… А сейчас воду для душа привезешь. — И добавила с явным сожалением, что нельзя послать парня за водой одного: — Кто поедет на машине, с тем… — И, уж вовсе опечалившись, что не найти парню наказания в меру вины, вздохнула, повернулась, резко пошла из кухни. И слышно было, как скомандовала: — Пойдемте. Где ваши документы?

И как тетя Маша лепетнула:

— Там.

— Где — там? — уязвленно взвился снова голос Воскресенской.

— Да в вашей комнате. Мне Вадик…

Парень облился потом и прикрыл глаза, приговоренный, но и уставший от долгих приготовлений к казни, из кухни не пошел. Не слышно было — скрипнула ли зубами Воскресенская, сказала ли что-то и еще тетя Маша в оправдание, а проскрипела злорадно дверь, помешкала и захлопнулась с треском.

В соседней комнате за стеной пели раскладушки, гудели голоса, вразнобой стукалась об пол сбрасываемая обувь, что-то шелестело, но парня намеренно не касаясь, без сочувствия, будто бы даже против него и поперек. И коли одному бывало скучно, то теперь, придавленному, и вовсе стало заброшенно. Незаметно для себя выбрел парень из дома, поплелся через двор.

Солнце поубавило блеску, но все было душно, все тяжело. Скучный вкус стоял во рту, скучная тишина в ушах. Как-то тоскливо и не вовремя захотелось есть. Вот ведь и не угадать никогда, за что ударят, почто взбучат. И ясней ясного, что не к чему ему тут, не к кому… Нечто безотчетное заставило его вздрогнуть. Он опустил глаза.

Мгновение он ничего не мог разобрать обалдело, а разобрав, обмер от ужаса. Прямо под ноги к нему подбиралась с зловещим нешуточным шипом хищная, громадная, страшно и ярко полосатая ящерица. Глаза ее уставились прямо в его глаза, выражение было пуговичное, стеклянное, и, словно что-то высмотрев, чудище вдруг неестественно, издевательски принялось раздуваться.

Парень вздрогнул и отшатнулся.

Напыжившись, ящерица с вкрадчивым шорохом, елозя грудью по песку, принялась выпускать воздух порциями, подпрыгивая после каждой, точно резиновая, и снова едва волочась вперед. Потом нежданно сделалась до неправдоподобия плоской, будто была накачанной,

а тут ее прокололи. Вся съежившись, сжалась, поблекла, утихла, но тотчас в ее утробе что-то отчетливо забулькало и всклокотало. Встрепенувшись и с маху хлестнув хвостом оземь, стремглав метнулась она вперед, оскалившись и ярясь.

Дыхание парня пресеклось.

От жгучего страха ноги подрубились, он опрокинулся, взвизгнул, поскакал на заду, хватая раскоряченными пальцами землю, ногами суча и подбирая колени к груди, трясясь телом, содрогаясь головой, холодея.

Варан отчетливо взвился над землей, словно пружиной выбросило, но вдруг зигзагом передернулся на лету, судорожно изогнулся, с маху звонко шлепнулся назад, тяжко плюхнулся широким животом, и морда его при этом безвольно мотнулась, потом глухо, как деревянная, несколько раз простучала по песку.

Удар был неожиданный и сильный.

Сообразив, что ему больше ничего не грозит, не сразу рассмотрел парень толстый шелковый шнур, тугой петлей охватывавший нижнюю часть туловища варана поверх задней пары лап. Шнур, видно, размотался — ящерица оказалась довольно далеко от машины, за которую позади кузова шнур был зацеплен, — остаток сделался короток по броску. Парень разглядывал тварь с отвращением, мстительным чувством удовлетворения, но и с любопытством, едва не с сочувствием… Варан казался удивленным, пришибленным, сбитым с толку.

Он вздрогнул еще пару раз. Болезненная рябь прошла по его чешуе. Распялив все четыре лапы, вонзил когти в песок. Шкура на шее подымалась и опадала. Рот был раскрыт, вбок метнулся змеиный розовый раздвоенный язычок. Послышалось какое-то тихое урчание, стон не стон, пришепетывание не пришепетывание, словно про себя варан что-то пробормотал, но боль в отбитом брюхе стала сильнее голоса. Тело его изникло, движения стихли, он распластался безжизненно, закрыл глаза заморенно, последние капли сил вложив, казалось, в этот яростный и обреченный наскок.

Глава 6. ВОКРУГ КОЛОДЦА

Колодец находился в плоском межгрядье, метров пятьсот от кошары, из окон был хорошо виден. Ездили за водой, впрочем, не часто, как правило, втроем: шофер за рулем, Миша с парнем или с Володей, коли парень был на кухне. Иногда же, как сегодня, Миша убеждал шофера остаться дома, руль отдать ему, благо близкий и простой путь опасностей не таил. Водить Миша едва умел, но съехать с холма мог, а Воскресенская на его упражнения, понятное дело, закрывала глаза.

Выйдя из дома и застав парня подле разбитого варана, Миша и слова не обронил, а наставительно и солидно вбил неподалеку высокий кол. Потом, с ковбойской рассчитанной лихостью, сняв с кузова петлю привязи, на кол перебросил. Лишь после этого небрежно обронил:

— Помоги, что ли. — И полез в машину.

Вдвоем они очистили кузов от черепах, пересадив их в старую поилку для овец, вросшую в почву перед домом и многократно пользованную парнем под посудомойку. Миша накрыл бетонный широкий желоб фанерой, все с видом человека, навсегда вперед знающего, что, как и для чего, но другим не поясняющего лишнего по их суетности и слабомыслию.