Цветы дальних мест
Шрифт:
— А знаешь, говорит, что у геологов у энтих такой закон есть? Я испугалась, какой такой закон? А такой, говорит, закон, чтоб все трезвые ходили. По тому закону, говорит, кто пьяный во первый раз приедет — тому ничего, а кто на месте нажрется — сейчас штраф. А где, говорит, видано, чтоб перед дорогой не выпить? Я сама-то не пью, — уточнила повариха со скорым косым и жалобным взглядом, — а она, соседка-то, пьянь лютая, три раза леченная, колотая и зашитая. Но только ей лечение — что слону дробина. Здоровше меня в три раза, вот и уговорила. Сперва рупь взяла, потом еще два и посуду. — Повариха вздрогнула, зябко потерла кулачки, ежась, продолжала: — А я смолоду не пью, считай, первую рюмку-то пригубила на старости лет. Из
Парень не кивал, не соглашался явно и, чего доброго, не верил, а сидел против нее с внимательным выражением.
— Так они, староверы, ни-ни, не пьют, — с нажимом и убежденно втолковывала тетя Маша, — вера ихняя не дозволяет. С этим делом строго-настрого. Я из деревни-то рано ушла, вотчим не пускал. Как наказал с энтих вот лет кудельку тянуть, так ни шагу из дома. А я кудельку справно тянуть умела. Щиплешь пальчиками, а кудельку тянешь. Понятно вам?
Парень кивнул добросовестно, но тетя Маша взглядывала на него с сомнением.
— А как вотчим помер, есть нечего стало, мы и разбрелись кто куда. Я на стройку пошла, в город, в общежитии жила. А со мной одна в комнате, на манер энтой соседки, только, считай, мордатей. И были у ней именина. Гостёв наприглашала, все мужичья, и все с самогоном вваливаются да за стол. Я сижу в уголочку тихонько, а они как пошли, как напились, вкруг нее так и толчь, так и толчь. И сама приняла как следует и давай ко мне приступать. Поди, говорит, Марья, да со мной выпей. Знала, хрюшка паскудная, что не пью, а все одно орет на мене, это чтоб пред кобелями своими фасон держать. Проздравь, кричит, мене, Марья, как есть проздравь. И так прилипла, что банный лист: проздравь ея да проздравь. Я ни в какую, сижу ни гугу, тогда схватили они меня, двое держат, псы здоровенные, а она, блядюга, рот мене разжимат и сивуху в рот залить хочет. Я-то зубы сжала, не даюсь, головой верть да верть, а она пуще ярится. Не хошь, орет, мене проздравить за мое здоровье? И пошла по щекам бить. Хлещет эдак по лицу, псы гогочут. Справились, конечно, — вздохнула тетя Маша, наклонила голову по-девичьи и почертила пальцем на подоле. — Мне тогда годков двадцать и было. Влили, зажгло огнем, голова кругом, возле рожи жирные смеются, плывет все. Потом рвать стала. И стыдно мне, и рвет мене, и жгет огнем. С того вечера два дня домой не ворочалась, ходила над рекой, топиться думала. Да вот не утопилась… Меня Марьей Федоровной зовут. Да только зови тетей Машей, все так кличут. И зять теть Маш, и соседи теть Маш, и внучок — и тот теть Маш… — Круглое и еще гладкое ее лицо за время рассказа покрылось испариной. — Ну, — нетвердо поднялась на ноги, — показывайте кухню, где у вас чего.
На кухне спросила осторожно: — А сколько ж человечков вас будет? Пять?! — даже присела. — Да разве ж это экспедиция?
— Отряд.
— А Толик сказал: экспедиция. — Она протянула разочарованно, но тут же и воспряла: — Ведь на пять человечков-то и пирожки сделать можно, и беляши, и пельмешки Я ведь и на сто, и на двести готовила. А на пять-то… — И тут же испуганно: — А чегой-то у тебя кипит?
— Суп.
— Сам готовишь, — руками всплеснула. Она сняла крышку с кастрюли, издали заглянула и, крадучись, понюхала. — Чтой-то не пойму.
— Рыбный суп, — пояснил парень буднично.
— Из какой же такой рыбы? — осторожно прошептала.
— Из консервов. Уха рыбацкая в банках, — бодрым рекламным тоном утвердил парень, но покраснел.
— А это? — указала на соседнюю кастрюлю.
— Картошка.
— Вижу, что картошка. Пустая?
Парень замялся.
— Да вот здесь мясо… но я еще…
Тетя Маша нашла кружку на столе, удрученно качая головой, зачерпнула воды из бочки и громкими глотками выпила.
— Нет, — сказала, ударив пустой кружкой по столу, — питаться надо, когда работаете. А это разве ж питание? Эта баранина? Запахла уже. Надо бы переделать
Через четверть часа парень умытый и в чистой рубахе сидел за столом и смотрел в книгу, положенную поверх тонкой тетрадки в клетку. На кухне что-то шинковалось, терлось, толклось, рубилось, взбивалось, булькало и шипело.
— И что, баба-то одна у вас? — между делом продолжала опрос тетя Маша. — Я и смотрю, платьишко висит. Странно: все мужики, а начальница баба. Не старая ведь? Я и вижу, платьишко-то на молодую. Модное вроде. Злая, строгая начальница-то? Я начальников видела-перевидела, — тянула повариха одно и то ж, — и в столовых, и в буфете когда работала. От у меня зять… Да ты не слушаешь? — выглянула из кухни в прогал. — Зять у меня, говорю, тоже, как ты, чуть что, сразу газету читает. С им говоришь, а он ничего. Сперва первую страницу прочтет, потом развернет, как директор, и вторую читает. Молодые ученые теперь. Про что хоть читаешь?
Парень прихлопнул книгу, взглянул на обложку, будто и так не мог сказать про что, пробубнил:
— Про убийство Кеннеди.
— Это что же такое?
— Американский президент.
— И кто ж убил?
— Это и непонятно до сих пор.
— А что ж читать тогда, коли непонятно? Не, умела 6 я читать, я б про другое читала.
— А вы не умеете?
— Кто тебе сказал. Умела, конечно. Да только теперь разучилась, позабыла, что ли. Но про Америку не стала б читать. Я б такие книжки читала, где красиво все, все в платьишках ходют.
— Это вам Тургенева надо.
Прошло минут пять, разговор плелся по-прежнему, челночком слов все гуще переплетая те же ниточки.
— Толик-то мне давненько говорил, что, мол, они там в пустыне повара ищут. — Сама же гремела чем-то, двигала, преобразовывала. — А мне и невдомек, чтоб самой. А То-лик… — Прогал был занавешен пестрой тряпкой, поварихи видно не было, упрямый голос вещал из-за кулис. — Деньги, мол, на повара выписаны, а человека нет. Я тогда у дочки сидела… А Толик к зятю пришел, зять тоже шофером… Странный он. Ехали сейчас, а он: ухожу, говорит, с работы и уезжаю. Куда, говорю, поедешь-то? А он: да хоть куда, говорит. Заявление, говорит, подал, хоть бы отпустили. Хоть к черту, говорит, из пустыни из этой. А я ему: деньги плотят, и работа неплохая. А он: во, говорит, где мне она, работа эта. И по глотке себя, чудной. Зять вон тоже дочку подбивал: едем да едем. И что, внуку шестой годок, все едут… — Было слышно, как она стучит ножом, потом жадно хлебает из кружки.
Парень встал. Прихватил книжицу и тетрадь и отправился в мужскую комнату, свалился на раскладушку. Пепельницу пододвинул, но сигарет в мятой пачке не нашел. Скомкал пачку, устроил книгу на грудь, прислушался.
— Мух надо выгонять, — звучал голос поварихи дальше и глуше, — липучки повесить. Есть у вас липучки-то? Вот я и говорю: повесить и повыгонять. Ишь, полотенце-то как изгваздал! Мух никогда не надо, чтоб в доме были, где пища лежит. Вот в столовой у нас…
И росло впечатление, что не из яви этот голос, из сна. Может, и впрямь: был-был он один, соскучился, задремал, и пригрезился ему водовоз, разговор об озерце среди пустыни и тетя Маша, недвижные рассказы ее. Вот говорит она сейчас за стеной, но, видно, голос ее лишь снится.
— Почитай, через то, что по столовым жизнь проработала, и сама выжила, и дочку вырастила. Года-то какие были, так ни с того ни с сего не прокормишься. А я всегда поросенка держала, да. От столовой помоев всякий день принесешь, да объедки разные, да шелуху, а поросенку и в рост. Считай, на этих поросятах мы с дочкой и продержались. Ну и масла иногда, хоть растительного, но редко. Вот старший повар у нас был, тот да… А свинья у меня, помню, раз была вся черная. Я ее так Чернухой и звала. Так вот, та Чернуха странный характер имела, милиционеров терпеть не могла…