Цветущий сад

Пембертон Маргарет

— Что вокруг тебя ошивается не только Санфорд, но и Мелдон, и Васильев.

— Почему ты прибегаешь к таким грубым выражениям, Джек? «Ошиваются» — ужасное слово. Почему не сказать проще — «спят с тобой»?

— Черт побери, Нэнси! — воскликнул Джек с нарастающим раздражением. — Перестань придираться к словам. В конце концов это одно и то же.

— Вовсе нет. Между ними большая разница.

— Если и есть, я не вижу ее.

— Знаю. — Голос Нэнси был печальным.

— Ну, по крайней мере скажи, что сделала это со зла или все отрицай.

— Нет,

не могу, потому что это правда. Во всяком случае, с Ники.

Джек недоверчиво уставился на нее:

— Ты пробыла здесь, черт побери, всего неделю!

— Я была так одинока.

— Одинока? Да здесь сотни людей! Как, скажи на милость, можно быть одинокой в этой толпе?

— Очень просто.

Джек покачал головой:

— Я не понимаю тебя, Нэнси. Мне даже кажется, что я совсем не знаю тебя.

— Ты никогда не знал меня, Джек. У тебя не было ни времени, ни желания узнать меня. — В голосе Нэнси звучала обида и беспомощность. — Мы начинаем ходить по кругу. Вчера у нас уже был об этом разговор.

— И мы продолжим его сегодня вечером. Я хочу, чтобы ты отплыла со мной на «Аквитании». Я… — Джек подыскивал нужные слова. Он был профессиональным составителем речей в Вашингтоне и мог сейчас применить свое умение. —…я беспокоюсь о тебе.

Нэнси слегка улыбнулась:

— Ради Бога, Джек! Когда ты беспокоился о ком-либо? Разве тебя могут интересовать чьи-то болезни, горе, радости? Ты беспокоишься только о себе и о своем будущем.

— Это неправда.

— Правда. Но это твое будущее может никогда не осуществиться, Джек. Есть тысячи препятствий даже для самых перспективных кандидатов в президенты, и все решают выборы. Мне хотелось бы, чтобы ты не очень рассчитывал на победу. В тебе нет ни скромности, ни сомнений.

— Ни слабости, — добавил Джек.

Нэнси хотела было сказать, что у него очень много слабых сторон, но вовремя остановилась.

— Я не хотела бы видеть тебя в шестьдесят лет неудачником с несбывшимися честолюбивыми стремлениями, опустошенным и даже без семьи, которая могла бы поддержать тебя в старости.

Выговорившись, Нэнси почувствовала несуразность своих пожеланий. Если верить доктору Лорримеру, ей осталось жить около полугода и она никогда не доживет до того времени, когда Джеку будет шестьдесят.

— Единственным препятствием между мной и целью моей жизни являешься ты. — В его голосе больше не было вкрадчивости. Он был на грани гнева, но сумел взять себя в руки. — Что может Санфорд дать тебе такого, чего не могу я?

— Любовь.

— Если верить Рии Долтрис, он уже отдал ее половине женщин Европы! — Человеческому терпению есть предел, и Джек достиг его. То, что Нэнси оставалась совершенно спокойной, только еще больше злило его. Он три раза глубоко вздохнул и снова заговорил: — Тебе же совершенно не нравилось, когда я занимался с тобой любовью!

— В этом участвовало только твое тело.

— А ты чего хотела? — крикнул он раздраженно.

— Чтобы ты любил меня сердцем и душой.

В ее голосе не было ни злости, ни раздражения,

только глубокая грусть, которую Джек почувствовал еще раньше.

— Чем же, черт побери, по-твоему, я занимался с тобой?

Нэнси не хотела ему отвечать. Когда-то давным-давно она уже говорила с ним на эту тему.

— Мастурбацией, Джек, — ответила она тихо. — Лаская меня, на самом деле ты никого не ласкаешь. Ты понятия не имеешь, как это делается.

Джек затрясся, лицо его побелело.

— Не смей говорить мне такие мерзкие слова!

И он еще смел возмущаться! Да он богохульствовал через каждое слово, если его никто не слышал! И сейчас его вспышка казалась просто смешной.

Нэнси поставила пустой стакан и направилась к двери.

— Ты прав, Джек. Мне не стоило обращаться к тебе. Мы говорим на разных языках и никогда не поймем друг друга.

— Куда ты идешь? — Он схватил ее за запястье.

— К Рамону.

— Миллион долларов! — предложил Джек.

Нэнси удивленно заморгала глазами.

— Даю тебе миллион долларов, если ты вернешься в Вашингтон, словно ничего не случилось, и будешь вести себя как обычно.

Нэнси смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Неужели она когда-то могла думать, что любит его? В голове у нее шумело. Казалось, само присутствие Джека вызывает приступ ее болезни.

— Нет, — сказала она, слыша свой голос как бы издалека. Нэнси почувствовала, словно кто-то сильно надавил ей на глаза, в ушах послышалось странное гудение.

— Нэнси…

— Нет, Джек. Извини. — Нетвердой походкой она двинулась мимо него к двери.

— Нэнси! — Он схватил ее за руку и развернул к себе лицом. В этот момент у нее из носа хлынула кровь.

— Нэнси! — Джек поспешно сунул руку в карман за платком, но было поздно. Пока она зажала нос платком, все ее белое шелковое платье уже было забрызгано кровью.

— Нэнси, ради Бога…

Она откашлялась. Кровь текла сквозь ее пальцы, капая на обнаженные руки. Джек в ужасе застыл. Нэнси, оттолкнув его, устремилась в ванную. Ее окровавленное лицо превратилось в неузнаваемую маску.

Когда Рамон постучал в дверь и рывком открыл ее, Джек почувствовал явное облегчение, увидев его.

— Нэнси… — произнес он нечленораздельно. Его белоснежная рубашка спереди была в красных пятнах.

Рамон был потрясен при виде крови и опрокинутой настольной лампы, которую Нэнси уронила, в спешке бросившись в ванную.

Без лишних слов он устремился к ней, распорядившись на ходу:

— Вызовите врача!

Ошеломленный Джек подчинился.

— Кровотечение из носа, — услышал он собственный голос. — Кровотечение… — Затем, все еще не веря своим глазам, взглянул сквозь открытую дверь в ванную на Нэнси, склонившуюся над раковиной. Казалось, крови было так много, как на поле битвы. Рамон открыл до конца кран с холодной водой и погрузил запястья Нэнси в ледяную воду. Кровь продолжала течь, и вода окрашивалась в ужасный красный цвет, когда он отжимал полотенце и прикладывал к ее лбу.