Цитадель

Стампас Октавиан

Вскоре был разложен костер. Жир с оленьей ноги, насаженной на вертел, с шипением капал на угли. Быстро стемнело.

За спиной беседующих господ стоял слуга с большим кожаным бурдюком и следил за тем, чтобы их чаши не пустели. Несмотря на удачную охоту, на прекрасный вечер, замечательное вино, Рено был невесел. Он тупо следил за тем, как искры уносятся к синеющему небу, втягивал ноздрями благодатный охотничий воздух, который был всегда для него слаще райской амброзии, и оставался мрачен и неразговорчив.

Де Труа считал своим долгом

поддерживать беседу, но вместе с тем старался вести ее так, чтобы не выглядеть навязчивым. Он знал, что граф относится к нему неплохо, но настоящих товарищеских отношений меж ними еще нет, да и вряд ли они могут возникнуть принимая во внимание разность происхождения и интересов.

Наклонившись к костру граф отполосовал ножом кусок оленины и попробовал, готова ли.

— Сухое очень мясо, — сказал он, — у нас в Аквитании оленину шпигуют свиным салом.

— Но ведь не ради жирной оленины вы ездите на охоту, граф, — заметил де Труа, пытаясь прожевать кусок волокнистого пресного мяса.

Рено Шатильон отпил вина из своей чаши, впрочем сделал это без желания, по рассеянности.

— Скажите, сударь, вы, я вижу, человек, имевший возможность повращаться в столицах, известно ли вам что-нибудь о госпоже Жильсон?

— Госпожа Жильсон, — де Труа тоже отпил вина и с таким видом, будто оно требовалось ему для освежения памяти, — меня представляли ей в Иерусалиме.

— Давно ли?

— Достаточно давно. Судя по вашему голосу она доставила вам какие-то неприятности?

Граф попробовал еще оленины, но не прожевав, выплюнул.

— Она теперь здесь.

— В Яффе?

— Да.

Де Труа изобразил сильное удивление.

— Но при дворе принцессы она мне не попадалась.

— Она не смеет показаться у принцессы. Изабелла прикажет ее удавить. Или утопить.

— Сказать по правде, ничего особенного в таком отношении принцессы к этой даме я не вижу.

Граф медленно повернул к собеседнику тяжелую голову.

— Договаривайте, сударь.

— Неуверенность моей речи происходит только от желания быть полностью объективным. Дело в том, что я могу ссылаться лишь на досужие разговоры в столичных домах.

— Иной раз мнение, почерпнутое из этих разговоров бывает удивительно близко к истинному.

Де Труа кивнул.

— Пожалуй. Так вот, говорят, что госпожа Жильсон не просто ненадежная вдова и даже не женщина, охочая до веселого мужского общества, она фигура политического характера. Говорят, она состоит на содержании у рыцарей Иерусалимского Храма, и они используют ее для выполнения заданий, требующих известной тонкости, деликатности и женской хитрости.

Граф покивал, кусая ус.

— О чем-то подобном я давно уже догадывался.

— Право не знаю, что она делает здесь, — тут де Труа наиграно встрепенулся, будто эта мысль только что пришла ему в голову, — да не пытается ли она вредить вам?

— Именно этим она сейчас и занята.

— Вы знаете, граф, позвольте я выскажу свое

мнение, постарайтесь понять меня правильно. Мне не кажется, что госпожа Жильсон очень опасный человек. Уж очень она афиширует свою связь с орденом. Вы ведь знаете, такие вещи, скорее, принято скрывать. Тут, думаю, вот что: она не столько к ордену принадлежит, сколько хочет использовать якобы к нему принадлежность в своих целях.

— Слишком прихотливый поворот мысли.

— Может быть, но, тем не менее, мне кажется, что бояться госпожи Жильсон вам надо меньше, чем самого ордена тамплиеров.

— Я никого не боюсь, сударь, — счел нужным сказать граф, но сделал это весьма вяло.

— Да, да, я неловко выразился. Кроме того, насколько мне удается постичь, госпожа Жильсон была некогда влюблена в вас, таким образом, она скорей всего разворачивает интригу личного характера.

— Ваши слова справедливы, но даже без них я был склонен держаться подобной точки зрения, когда бы не очевиднейшие вещи, когда бы не документы.

Де Труа не стал сразу же набрасываться на этот кусок откровенности. Он сосчитал про себя до двенадцати, погладил бороду и, придав голосу равнодушно-презрительную интонацию, сказал.

— Ну какие у нее могут быть документы? Какие-нибудь краденые письма?

— Вы угадали. Вероятнее всего краденые. Но меня занимает не то, каким путем они к ней попали, а то, что в них написано.

— Что же в них написано? — не удержался де Труа, тут же, мысленно отчитал себя за это, — впрочем я понимаю, граф, что там могут быть вещи, которые никому не надлежит знать. Давайте прекратим этот разговор, а то ведь мы можем ненароком задеть честь вашей жены… — эта намеренная оговорка потрясла, до самого основания, все громадное сооружение по имени Рено Шатильонский.

— В том-то и состоит вся причина, сударь, что женою моею принцесса не видит возможности стать ни при каком стечении обстоятельств.

Шевалье делано удивился.

— Не вижу, что могло бы помешать столь простому делу. Не соображения мезальянса же. Простите, граф, вы ведь не трубадур безлошадный, ваши предки…

Много уже было выпито вина и слишком было велико отчаяние, охватившее сердце графа. Совокупность этих темных причин разродилась большою откровенностью.

— Вы не понимаете, брак со мною будет для принцессы морганатическим. Она навсегда потеряет право претендовать на королевскую корону, а графской ей не довольно.

Мозаичное лицо де Труа, осыпанное игрой огненных отблесков, превратилось вообще в нечто зловещее. Но граф не интересовался обликом собеседника, он смотрел в костер и корчащиеся в пламени ветки казались ему отражением его собственных душевных мук.

— Н-да, — сказал шевалье, — теперь я начинаю догадываться, эти письма, что передала вам госпожа Жильсон…

— Разве я говорил вам, что она передала мне письма?

— Извините, граф, но вы не слышите самого себя. Так вот, в этих письмах…