Цитадель
Шрифт:
Изабелла охотилась за каждым дворянином, который своим присутствием мог хоть в какой-нибудь степени украсить ее ссылку. Она понимала, что большинство из них остаются при ней только до тех пор, пока в ее кошельке позванивают дареные сестрицей монеты. Но и с этим приходилось мириться. Она рассчитывала, что за те месяцы, что уйдут на проматывание денег, в стране произойдут какие-то изменения в ее пользу. Но за стенами размышлений такого плана, пышным цветом расцветала тоска. "Зачем мне все это? — спрашивала она себя все чаще. — Даже если я сумею добиться того, чего хочу, буду ли я счастлива, если его не будет со мной? "
Виновницей
Все эти вопросы теснились в ее сердце, каждый норовя обжечь побольнее. Она немедленно приказала узнать в городе ли находится столь остроумно опозоренная некогда интриганка.
В ожидании этих сведений Изабелла вышла в сад.
И вот она в саду, в окружении обычной своей свиты. По правую руку верная жердь — Данже. Впереди катился по-дурацки разодетый колобок Био. За спиной сюсюкающий де Комменж, пара его собутыльников, считающих это безбородое пугало влиятельным при дворе человеком. И несколько дам, о которых было известно, что они готовы на все, но в целом пытающихся выглядеть прилично. Камеристки далее и слуги. И даже сад… Изабелла остановилась, закрыв рукой глаза, это любимое ее место, заросли жасмина и пруд с большими беззащитными лилиями. Даже это место не дает отдохновения душе, обожженной страстью, лишенной привычного утоления.
Все бросились к ней, Ваше высочество! Ваше высочество! Но не такова была Изабелла, чтобы надолго терять контроль над собой. Когда она гордо обернулась и посмотрела на этих платных доброхотов, они окаменели, столь королевской, столь неприступной была ее осанка, ее взгляд.
Резные антиохийские скамьи были уже доставлены на место, негры с большими опахалами стояли подле них наготове. Изабелла уселась. Био устроился у ее ног, подставляя свою густо заросшую голову ее высокородным пальцам. Принцесса запускала туда свои тонкие, но весьма цепкие ручки, и когда ей что-нибудь не нравилось — пение ли певца, игра ли флейтиста, или придворная новость — молча вымещала свое неудовольствие на шевелюре толстого карлика. Иной раз и слезы текли по щекам любимца, но сквозь них он неизменно улыбался, осознавая, что это все же лучше, чем лететь через борт галеры в пучину морскую.
— Ваше высочество, — сказал Данже, заметив, что, кажется, все устроилось, — в каком порядке прикажете провести аудиенцию. Сначала певца, а после рыцаря, или наоборот.
Изабелла с горечью подумала, что в прежние времена никогда список аудиенции не состоял всего лишь из двух фамилий, не всегда удавалось принять всех желающих.
— Как их зовут?
— Реми де Труа и Арнаут Даниэль.
— Хорош
Данже замялся.
— Боюсь, Ваше высочество, что несколько нехорош.
— Объяснись, Данже.
— Боюсь, Ваше высочество, что даже страшен, этот рыцарь. Несколько.
— Какой ты все-таки болван, Данже, — нервно тряхнула рукавом принцесса, — объясни толком, что рога у него растут, или копыта, не дай бог?
Все присутствующие весело закрестились.
— Он ликом лишь страшен, однако без копыт, а что касается рогов, то неизвестно даже, женат ли.
Сдержанное веселье свиты перешло в открытый смех, смеялись не столько шутке мажордома, сколько самому факту, что этот сухарь пытается шутить.
Хороши же мои дела, если Данже и тот пытается меня веселить, подумала Изабелла.
— Ладно, а этот трубадур, дворянин ли, по имени этого не скажешь. Негоже нам принимать трубадура прежде рыцаря, хотя бы и отвратного ликом.
— Утверждает, Ваше высочество, что дворянин. Проверить нет возможности.
— Что ж, тогда выбор ясен. Насладимся вначале пением, а уж потом воздадим воинской доблести.
Трубадур оказался пятидесятилетним, примерно, человеком, одетым весьма просто. Кафтан у него был несколько потерт, хотя и нес на себе некоторые претензии на изящество. Несомая в руках, как величайшая драгоценность, лютня, сразу вызывала к себе уважение. Она была так богато украшена, что можно было подумать, будто трубадур не владелец ее, а свита.
Арнаут Даниэль поклонился с достоинством человека, не имеющего возможности проявить себя внешним блеском, но рассчитывающего на свои внутренние достоинства.
— Прошу нижайше извинить меня, прекраснейшая принцесса Изабелла, ибо не дело поющим отнимать время у великих и благородных, если только они сами не возжелали сей услады.
— Кто вы и откуда? — спросила Изабелла, нимало не интересуясь ни тем, ни другим.
— Зовут меня Арнуат Даниэль, родом я из земель, принадлежащих епископу Перигорскому, из замка под названием Риберак. Обучился наукам, усладу же души обрел в трубадурском искусстве, и достиг в нем, по мнению многих, успехов немалых. Ибо ритмы мои из самых изысканных, не всякий может даже понять и выучить канцоны моего сочинения.
— Что же заставило вас оставить отечество, прибегнуть к путешествию, столь не лишенному опасных приключений?
Трубадур горько улыбнулся.
— Всему виной любовь, Ваше высочество. И сколь не смешны подобные речи в устах столь пожилого человека, это так…
— Расскажите, расскажите, — заверещали заинтересовавшиеся дамы.
Арнаут Даниэль поклонился, ожидая приказа от принцессы. Ей понравилась его манера держаться, она свидетельствовала о хорошем воспитании и чувстве собственного достоинства.
— Причиною всех моих несчастий было то, что полюбил я замужнюю и весьма родовитую женщину, жену Ильема де Бувиль. Она никогда не даровала мне услады по любовному праву. Долгое время я хранил эту любовь, но в конце концов понял, что не в силах оставаться вблизи предмета своих страстных устремлений и решил оставить родину в надежде, что впечатления новых стран загасят боль от старых ран. Но лучше обо всем этом сказано в моих канцонах.
Принцесса сделала движение рукой.
— Спойте нам одну из них.