Чилима
Шрифт:
Они опрокинули рюмки, посмотрели друг на друга, одобрительно кивнули, подтверждая качество напитка, и стали закусывать бутербродами с бородинским хлебом и салом, которые дядь Тарас соорудил, пока Марк с нами здоровался.
– Марек, ты вот аджичкой помажь, очень сильная вещь!
– он пододвинул полулитровую банку с самодельной аджикой в сторону Марка.
– Спасибо, я после второй.
Марк и дядь Тарас с таким аппетитом пережевывали черный хлеб с салом, что мы с Владом тоже попросили по бутеру.
– Не-не, хлопчики! Это не еда, это закуска. Кто не пьет, тот и сало не ест!
– Папка, так нечестно! Дай и нам по кусочку,-
– Владюш, а я уже скоблянку подаю,- теть Вера поставила на стол тарелки с едой, и мы так увлеклись процессом, что забыли о страшной тайне Марка.
После добавки первого блюда и на середине второго, когда была пройдена одна треть "Блю Лейбла", она кивнула сыну: стартуй! Влад, быстро пережевывая слова и папоротник, объявил отцу о своей договоренности на радио и о том, как он и я будем работать на железной дороге. Дядь Тарас его выслушал, не проронив ни звука, налил себе и Марку, который поднял рюмку и решил нас поддержать вместо тоста:
– Вот это сильно! У меня там однокурсница диджеем работает, Державина-Ванина Таня!
– он утвердительно покачал головой, словно хотел придать своим словам больший вес, и добавил.
– Дурочка, блиа!
В другое время дядь Тарас надрал бы Марку ухо за мат или даже за попытку ругнуться, но сейчас он упустил.
Они выпили, и только тогда конкретный папа сказал свое веское слово:
– Сынок, я для кого всю жизнь работаю? Ты же у нас с мамой один! Я думал, скоро ремонт на Станюковича доделаем, эту квартиру тебе отдадим - женись, внучат нам рожай и деньги зарабатывай! Сейчас самое время, сынок, больше такого никогда не будет! Теперь можно все! Я же на отделении вес имею, ты только нагибайся и подбирай, что под ногами лежит!
Яцек сидел с прямой спиной, немного покачиваясь вперед и назад. Для него отец являлся непререкаемым авторитетом, и он редко вступал с ним в бой с открытым забралом, но сегодня по-другому было нельзя.
– Па, я не могу работать на дороге, ты же сам все видишь! Там у вас устав, как на войне! Там специальные железнодорожные люди, которые говорят на железнодорожном языке! Игорян всего два месяца со мной крутится, но уже лучше меня их понимает! Пап, на радио работать - это моя мечта! Когда ты меня отправил в бурсу, я же пошел и отучился с пацанами, хотя хотел вместе с Марком в театральный поступать!
Он посмотрел на меня, как будто это я его отец, и в его взгляде я прочитал: "Хорош меня грузить, батя, мне уже почти тридцать!"
– Ну и кем бы ты стал в том театральном? Артистом?
– он вопрошающе смотрел на сына, но Яцек молчал как рыба об лед, спрятав взгляд в тарелке.
– Все артисты или пьяницы, или го...лубые. Вот Марк подтвердит...
Марк усмехнулся и в знак согласия кивнул головой. Ну, а что ему было делать - кто наливает, тот и прав.
– Да, мать... Думал, вырастет сын, будет нам опорой на старости лет. А теперь как?
– весело спросил жену расстроенный папа.
Она видимо собиралась что-то сказать, но тут встрял Марк:
– Тарас Григорьевич, а ты меня усынови!
Он посмотрел на Марка, пытаясь понять, какой в этом подвох, потом положил ему на плечо свою большую руку и скомандовал:
– Наливай!
Марк проворно налил до краев янтарный напиток. Яценко-старший поднял рюмку и задвинул:
– Марек, давай за ваших выпьем! Все же, как ни крути, каждый из вас рождается с выигрышным лотерейным билетом - с талантом! В любом
– он кивнул в нашу сторону.
Марк слушал эти слова с довольной улыбкой, а дядь Тарас (я так понял) решил не усугублять и не портить себе чудесный вечер. В общем, тихий бунт закончился по-тихому.
– Завтра после двух приходите ко мне в кабинет, там все обсудим!
Я предложил Владу поехать оформлять рефсекцию, пока еще было светло, но нас остановила теть Вера:
– Мальчики, я сегодня испекла "Наполеон". Попейте чаю и поедете!
Она быстро собрала грязные тарелки со стола, и, пока Влад с Марком расставляли чашки и блюдца, а дядь Тарас заваривал чай, я из своего угла наблюдал за ней и думал о том, как она молодо выглядит. Влада теть Вера родила в восемнадцать лет. Она моложе мужа лет на десять, сейчас ей было сорок пять, но выглядела она свежее. Возможно, потому, что никогда не работала и имела время и средства заниматься собой, или просто у нее хорошая генетика. Сейчас, когда она стояла ко мне спиной, в красном спортивном костюме, который облегал ее фигуру, она и вовсе могла показаться нашей ровесницей.
В прошлом году на юбилей Яцека отца я ходил с ними на катере на Рикорда. Когда после массового купания в чистейшем море залезали по сходням на катер, теть Вера как раз оказалась впереди меня, а так как это - занятие не простое, она попросила ее подсадить. Конечно, я ей помог, но так после этого разволновался, что пришлось еще минут десять исполнять из себя заядлого ныряльщика, пока все не улеглось. Вот и сейчас, как только вспомнил тот случай, сразу почувствовал: силы приливают.
– Игорек, тебе один кусок или два? Ты где сейчас летаешь?
– дядь Тарас щелкнул меня по носу.
– Да я, дядь Тарас, думал, как секцию будем оформлять. Сегодня в ночную смену Макаровна старшим кассиром - весь мозг вынесет, пока оформит!
– Вот молодец, постоянно про дело думает! С него толк будет!
– дядь Тарас явно адресовал эти слова своему сыну, но смотрел почему-то на Марка.
– С этого? С этого будет, непременно будет,- согласился с ним Марк. Он уже заметно окосел, но очень старался выглядеть трезвее.
"Знали бы вы с Яцеком, о чем я думаю, харю бы мне начистили всей семьей!" - это я про себя подумал, а вслух сказал:
– Мне одного достаточно, теть Вер!
– Я уже два положила, Игореша, пока ты в облаках витал. Наверное, ты влюбился,- она с улыбкой подала мне тарелку.
– Да, в Макаровну!
– я тупыми остротами на самого себя старался увести разговор на нейтральную тему.
– Да, Макаровна - зверь! Спуску никому не дает. Она на этой станции уже больше двадцати лет работает. ДээСы приходят и уходят, а она глыбой сидит! Но меня боится! Я лет пятнадцать назад...
– пока дядь Тарас рассказывал какую-то байку про Макаровну, я думал, что у нас, в принципе, везде так: чуть засиделся человек на одном месте - и уже прикипел к нему всем телом. Уже свои правила устанавливает, под себя все и всех затачивает, и неважно, что его личные порядки конфликтуют с тем, как должно быть по закону, по уставу, по справедливости - если я двадцать лет здесь обитаю, то право имею свои законы писать.