Чилима

Кротов Игорь Викторович

– Чем вы хороши, все трое? Тем, что все, что вам ни поручишь, вы или проебете, или поломаете! Один из вас хохол, один - еврей, а третий - мордвин, но втроем вы - самые настоящие русские богатыри! Я вас спецом послал в эту дыру, куда невозможно в принципе заехать,- во всяком случае, такому водителю, как Игорь! Но я знал, что вы тупо будете туда стремиться. Вы молодцы!

– Макс, а зачем тебе это надо было?
– спросил Влад. Он не попадал на деньги и мог себе позволить просто полюбопытствовать.

– Эти сторожа у нас с Жекой, с которым мы стоянку держим, деньги воруют! Мы это

знаем, но доказать не можем! Потому решили их подставить, машину чью-нибудь слегка помять в их смену! Вы подвернулись как раз кстати! На том месте, куда вы пытались грузовик загнать, Жека свой мотоцикл ставит! А этот "мираж", на котором вы фару разбили,- его телки, он с ней кататься уехал! Вернется и будет сторожей казнить! Он - мальчишка суровый!
– план, на мой взгляд, оказался слишком сложным.

– Ты бы мне сказал - я бы эту фару просто молотком разбил!
– в моем голосе проскользнули сомнение и усмешка.

– Игорь, нам нужно, чтобы ущерб был нанесен другим автомобилем, чтобы следы остались на гравии. В этом плане вы были на высоте! Жека только не планировал, что это будет корч его телки, а в остальном все очень удачно!
– Макс радовался, причем очень бурно.

Мы редко видели его таким искренним. Вообще, он считал себя весельчаком, но его веселье было злым. Он постоянно кого-то стебал, высмеивал, вышучивал, придумывал людям и событиям какие-нибудь обидные клички и прозвища. Да - это получалось смешно, но недобро! Макс очень любил чужие оплошности, ошибки и мелкие неудачи. Его не радовало чужое горе - во всяком случае, виду он не подавал. Но если ты поскользнулся и упал, ударился лбом о перегородку или наступил в говно, и он узнавал об этом, у него надолго появлялся повод для хорошего настроения. Я не горел желанием знать, какие санкции они собирались применить к тем сторожам со стоянки. Мне не надо было платить - и это главное.

– Марк, а почему тебя списали с парохода?
– мы уже приехали, и Очкарик искал место для парковки.

Сейчас самый подходящий момент прояснить этот вопрос.

– Игорь, это подстава!
– Марк печально посмотрел на меня: ему показалось, такой ответ должен меня устроить.

– Марк, ты гонишь? Мой батя за тебя просил капитана-наставника из пароходства. Чтобы на такой пароход сесть, люди деньги платят, а ты моего старика убедил, что это он тебе должен! Что случилось?

– Я пал жертвой антисемитского заговора!
– Марк готов был заплакать, но меня его еврейские уловки мало волновали.

– Ты же живой!
– возразил ему Очкарик.

– Живой?
– удивление, недоумение и скепсис звучали в вопросе, которым Марк ответил ему. Он пристально посмотрел на Макса и печально спросил.
– А что толку?

– Тебе лучше знать!
– Макс с трудом парковал свой большой автомобиль задом в горку. С третьей попытки ему удалось втиснуться между старенькой "кариной" и довольно свежим "блюбердом".

Влад, который собирался выскочить на волю сразу после того, как Макс остановится, вдруг повернулся к нам с переднего сиденья:

– Марк, что с тобой случилось? Давай быстрее рассказывай, меня же ждут!

– Давай уже, рожай!
– а во мне и подавно закипало говно.

– Почему он на

меня орет?
– обратился Марк к сидящим впереди Максу и Владу за поддержкой.
– Я не могу сосредоточиться!

– Давай, я тебе помогу,- я надавил Марку на ключицу (есть там, в ямочке у шеи, болевая точка).

Он флегматично крикнул:

– Ай!

– Гоша, ты его поломать хочешь? Из-за тебя тут торчим! Не трогай Марка, пусть говорит!
– Владу не терпелось узнать, ждет его телка или нет, но он не мог уйти, не дослушав до конца всю историю.

– Тебя тут кто-то держит, Яцек? Иди, мы сами разберемся!
– все меня раздражало в этот день.

– Заткнитесь все, кроме Марка! Владик, если тебе невмочь, то наваливай! А ты Колода, кто - Рэмбо? Что ты постоянно на людей кидаешься?
– Очкарик раздраженно ставил нам на вид.
– Марк, давай стартуй, не затягивай! Смотри, вон с Тихой уже срань натягивает, а мы еще гулять собирались!

– Я все время пытаюсь начать рассказывать, но вы постоянно мне мешаете! Макс, можно, ради бога, приглушить эти песни? С каких это пор в твой машине поют этот бред?

– Это не бред. Это "ВиБиСи" - единственное радио, которое формирует в нашем городе культурную среду!
– Влад грезил стать диджеем на этом радио.

– "Владимирский Централ" - это наша культурная среда?
– переспросил Марк.

– Да, Марк, шансон - это НАША культура!
– ответил ему Очкарик, ехидно глядя на Яцека.

– Не надо, Максим, меня подъебывать!
– взъярился Влад.
– На "ВиБиСи" можно и Владимира Семеновича частенько услышать, а это отец русского шансона!

– Я думал, что он бард. Во всяком случае, он сам себя таковым считал. А отец русского шансона, на мой взгляд, это Вертинский!
– совершенно серьезно ответил Макс.

– Кто? Вертинский? Ты, Макс, ничего не путаешь? Марк, ты слышал?
– меня Яцек никогда не впутывал в эти споры: он имел твердое убеждение, что большинство имен и понятий для меня неведомы.

– Вертинский не только отец русского шансона, он еще - и его мать,- ответил Марк.

– Почему мать?
– спросил Яцек.

– Потому что Эдит Пиаф у нас никогда не было, а Вертинский был,- он немного подумал и продолжил.
– Он выступал в одном лице - отец и мать!

– Марк, давай комкай эту бодягу! А то один к телке спешил, другой гулять подрывался, а сами сидят, всякую херь несут!
– я терпеть не мог таких базаров.
– Давай уже рассказывай, почему тебя списали с парохода?

– Пойдем на набережную, и я по ходу все расскажу,- предложил Марк.

Я понимал: он хочет быть подальше от меня. Наша близость его волновала.

– Нет, за пределами этого автомобиля слишком агрессивная среда. Мы два дня назад только из машины вылезли, чуть со спортсменами не сцепились,- Очкарик развернулся на сто восемьдесят градусов и смотрел на меня в упор из-за подголовника.

– Бля, Макс, среди них был Черняк! Он мне сто долларов уже два месяца торчит, и ты это знаешь! Что я - должен был его отпускать? Когда тебя не касается, ты такой миролюбивый становишься!
– я давно заметил за Очкариком эту особенность: если силы были равны, он предпочитал не связываться.