Чика
Шрифт:
Я понимаю только одно. Я уничтожила свою жизнь. Растоптала ее, сама об себя вытерев грязные ноги. Я никогда не смогу посмотреть в глаза Кириллу, — скудные слезы солью щиплют глаза.
— А ты как хотела!? Думаешь, мало красивых вокруг? Да я столько связей подключила, чтобы устроить ваше знакомство. Столько сил потратила! Тебе нужно то было… зажмуриться и потерпеть разок. Всего раз! Сейчас бы не здесь лежала, а подписывала бы контракт на кругленькую сумму, — каждое ее слово как плевок ядом в душу.
Как
Мама не стала, ждать заключения врача, ее не интересовало, насколько сильно я пострадала. Я опозорила ее своей выходкой и мне, по всей вероятности, больше не было прощения. В тот же день, даже не попрощавшись со мной, она улетела в Эмираты, а оттуда в Штаты. Спасать свою позднюю молодую любовь от финансового краха. Какими средствами собиралась спасать неизвестно. Ведь я, ее подвела.
Она сулила мне великолепную карьеру, обещала взять с собой в Америку. Я соглашалась с ней, а по факту, хотела только одного. Чтобы она перестала пить и скорей улетела, а я с чистой совестью поехала домой, потому что и так слишком сильно задержалась в Москве. Я как-то умудрилась разлюбить этот город.
Мама вышла на владельца одной крупной, известной ювелирной марки. Поэтому случаю, она организовала мне портфолио, благодаря которому я была приглашена на кастинг, а затем на закрытую вечеринку, по случаю презентации работ одного из ювелиров. На самом деле для меня это была настоящая сказка. Я слукавлю если скажу, что не была довольна собой, до определённого момента. А именно до того, как почувствовала, как земля уходит из-под ног, а после… спустя время, не очутилась голой в постели с жирным волосатым мужиком, от которого разило перегаром и какой-то гнилью.
Я никогда не прощу ей этого. И никогда не смогу простить себя. Я столько времени пыталась убедить Дровосека в том, что бросаю его потому что слишком сильно люблю красивую и обеспеченную жизнь. До того, как я села за руль в невменяемом состоянии, мы успели поссориться несколько раз. Виной всему была обоюдная ревность и злость по поводу того, что я не могу взять и сорваться с места, как это сделала моя мать осознав, что я стала абсолютно для нее бесполезна.
В ход шло все: архив, со старыми фото из клубов, где невозможно было досконально разглядеть моего лица; сообщения, в которых я высмеивала его нищую скучную жизнь, в слух бы я не смогла произнести подобного. Финалом стало мое заявление, о том, что я улетаю с мамой. Он пожелал мне счастливого пути, подобрав самые жесткие и обидные слова, я ответила ему тем же.
Глава 12
— Мне кажется, с тебя достаточно нервных потрясений, — глядя перед собой произносит Кирилл. — Да и я тоже не «железный Дровосек», — легкая усмешка кривит его губы. — Давай, договоримся так… Я просто буду делать свою работу, а ты будешь стараться поправиться. Я просто водитель, а ты просто мой пассажир, — повернувшись, смотрит на меня пустыми глазами.
— Хорошо, — опустив голову, тереблю край
— Вот и договорились.
— Я попрошу папу оплатить тебе замену панели, — киваю на расцарапанный пластик.
— Не стоит, пусть останется так, — взъерошив волосы на затылке, Кирилл пытается выдавить из себя улыбку.
— Тебе придется подождать минут пять, — он покидает салон и вместо того, чтобы обогнуть капот и подойти к пассажирской двери, уходит.
Рука ложится обратно на колени, не успев дернуть ручку двери.
А не этого ли ты хотела? Не этого… Я хотела совсем не встречаться с ним. Как теперь объяснить своему колотящемуся сердцу, что человек, которого я люблю больше жизни, будет просто моим водителем, и я не в силах больше этому препятствовать.
Кирилл достаточно быстро появляется у машины, подкатывает мое кресло к двери.
— Я сама, — откидываю подлокотник коляски.
Сложив руки за спину, он смотрит в сторону, лишь искоса наблюдая за тем, как я самостоятельно перебираюсь в кресло. Руки дрожат, левая слегка подгибается. В моменте он дергается. Я жду, когда он поддержит меня, но этого не происходит. Сама управляюсь с поставленной задачей.
— Можешь, меня не провожать, — бросаю за спину, откатываясь от машины.
— Нет, прости… Я должен убедиться, что ты поднялась к себе.
— Куда я еще по-твоему, могу подняться? На крышу? Не волнуйся, я давно смирилась со своей участью.
— Это просьба твоего отца, — стараясь не выдать раздражения в голосе цедит он, укладывая ладони на ручки коляски.
Стоит ли говорить, что за сегодняшний день я устала больше, чем за последний месяц. Я выжата как лимон и физически, и эмоционально. Больше двух часов прошло, как я закрыла за собой дверь квартиры и осталась в полном одиночестве. Папы все еще нет. Со мной только Кира. Что бы я без нее делала? Пожалуй, свихнулась бы сама с собой наедине.
Абсолютно все раздражает и выводит из равновесия. Меня бесит фактура обоев в моей комнате, шторы кажущиеся не уместно яркими, слишком гладкая глянцевая поверхность прикроватной тумбы. Белый свет режет глаза, поэтому я меняю оттенок освещения на более теплый. Кира катается по покрывалу, потягивается, протяжно мурлычет соскакивая с кровати, подбегает к дверному проему.
— Ты есть, наверное, хочешь? — заставляю себя подняться с постели. — Прости меня, я совсем за тебя забыла, — прошу прощения у кошки, подсыпая ей в миску корм. В соседнюю емкость наливаю воду. Она тоже оказалась пуста.
Кира забавно тычется носом в миску, будто пытается раскопать что-то на дне. Наблюдаю за тем, как она хрустит сухим кормом, ловя себя на мысли, что тоже хочу есть. Когда Дровосек нес меня на руках до манежа, я на секунду задумалась о том, что не мешало бы похудеть немного. Это было секундное помутнение. Достаю из холодильника ветчину и сыр. Звонок в дверь отвлекает меня от нарезки бутербродов.
На пороге моей квартиры стоит Тимуровская жена. Как ее там, Роза кажется? Навыдумывают имен. Последнее время я ощущаю себя сварливой старухой. Будто бы мне не девятнадцать, а девяносто один.