Четвертое сокровище
Шрифт:
Ханако изучила меню.
— Что ты будешь заказывать?
Тина взяла свое.
— Пока не знаю.
Джереми принес им напитки и спросил, готовы ли они сделать заказ.
— Сначала ты, Ха-тян.
Тина выбрала семгу, сваренную на медленном огне в белом «совиньоне» с травами. Когда официант заметил, что и это прекрасный выбор, Ханако заказала то же самое. Когда он отошел, Тина сказала:
— У меня есть кое-что, и я хочу тебе это показать. — Она достала несколько рисунков сэнсэя Дзэндзэн. — Что ты об этом думаешь?
Ханако взяла рисунки.
— Нани[52]?
— Ты
Ханако взглянула на дочь:
— Сэнсэя Дзэндзэн?
Тина показала на рисунки.
— У него случился удар и кровоизлияние в мозг, и теперь он не может писать. Он, однако, нарисовал вот это. Один из наставников школы сказал, что изображения напоминают иероглифы.
Ханако пролистнула страницы.
— Они ничего не значат.
— У сэнсэя — то, что называется аграфией. Повреждение мозга, после которого он потерял способность писать иероглифы. Как если бы ты писала букву «t» и забыла перечеркнуть ее сверху, или если бы написала половину буквы «О».
— Ты видела его?
— Сэнсэя? — Ханако кивнула. — Видела пару раз в больнице, совсем недавно. Большая часть тех исследований, которыми я планирую заниматься, связана с людьми, у которых поврежден мозг. Инсульты, кровоизлияния, опухоли, последствия хирургического вмешательства. — Тина показала на рисунки. — Ты можешь в них разобраться?
— Как он выглядит?
— А? Как выглядит?
— Ладно, — ответила Ханако и вновь переключилась на рисунки. — Нет. Не могу. Можно я оставлю их у себя?
— Конечно, — ответила Тина в тот момент, когда Джереми принес их семгу. Ханако положила рисунки на колени, прижав их плотно рукой, словно они могли улететь.
Бабочка
прекрасна
в своей
свободе
— Вот, мам, что ты думаешь? — Тина держала набор полотенец, взятых из отдела льняных изделий «Мэйсиз». Ханако провела рукой по ткани. — Ну как?
— Мне не нужны новые полотенца.
— У тебя же старым уже десять лет. Они рассыпаются на части.
Ханако сжала материю, словно пробуя на крепость мускусную дыню.
— Тебе виднее, Ха-тян. Ты знаешь, что делаешь.
— Я ничего не делаю, я просто пытаюсь купить тебе полотенца.
— Тебе кажется, я трачу мало денег. Потому что я коплю их для тебя.
— Ма, это же просто несколько полотенец.
Ханако вернула полотенца на полку. Похлопала по ним и сказала:
— Это хорошие полотенца. Может, они когда-нибудь мне понадобятся.
Ханако провела пальцем по следам от маркера сэнсэя Дзэндзэн. Черты были сильными, в них узнавался стиль сэнсэя, хоть они и были написаны маркером, а не кистью. Некоторые были явно иероглифическими —
Ничего. Ни в одном никакого смысла.
И в то же время в них угадывалось какое-то чувство. Ощущение смысла. Она долго смотрела на один, пытаясь уловить смысл без размышления, как это они часто делали на занятиях с сэнсэем. Так много лет тому назад.
Но ничего не пришло. Никакого значения. Никаких ощущений. Она закрыла глаза — рисунок негативом отпечатался на внутренней стороне ее век. Белое на черном. Но все равно никакого смысла.
Она держала рисунки, не выпуская из рук, пока не пришло время надевать кимоно для вечерней смены.
Равновесие
через
противоположность
В разбавленном сознании сэнсэя пронесся молниеносный поток знания, буря осознанности, миллиард синапсов взорвался, превратившись в новую звезду осмысленности. Столько еще нужно решить, но времени практически не осталось.
Но что должно быть решено? Его свет не доходил так далеко. Он лишь освещал вероятность конечной цели. Чем бы она ни была.
Краткая вспышка света растворилась во мраке.
Я не уверен
в этом
пока
но
мне есть
что сказать
Часть вторая
Пути боли
Беркли
— Не знаю, что и делать, — сказал Годзэн. Он только что сообщил Тине, что сэнсэя Дзэндзэн через день выписывают. Ему еще предстоит восстановительный период — придется наблюдаться в клинике, но к обычной повседневной жизни он уже вполне готов.