Четвёртая
Шрифт:
Тут взгляд упёрся в её собственное отражение в корыте с водой. Ох ты ж! Со всеми этими событиями Сольге совершенно забыла о собственных волосах. Не было никаких намёков, не было оскорблений. Травница даже не поняла, что Сольге и есть тот самый несчастливый бастард. Отросли волосы, надо бы обрезать, чтобы никого не вводить в заблуждение… Но как же не хочется! Подождать, пока Сестры уйдут, тогда и обрезать. А пока просто не попадаться на глаза Байвин…
Это было лишь мгновение слабости, но мечты, такие заманчивые, такие невозможные, вырвались на свободу и понеслись табуном необъезженных лошадей. Если бы Толфред только
Грубый удар в плечо привёл Сольге в чувство. Она обернулась и поняла, о чем говорила жена травника: смуглый почти до черноты, южанин задел её — Сольге была почти уверена, что нарочно — не извинился, только зло осклабился и продолжил свой путь, стянув по дороге яблоко у торговки и так же грубо, как и с Сольге, обходясь с другими прохожими. И был он такой не один. По площади сновали такие же смуглые дети, задирая местных мальчишек и воруя любую мелочёвку, попавшуюся на глаза. Женщины в пышных, разрисованных голубыми и зелёными полосами юбках сидели кружком едва ли не по центру площади и то и дело принимались хохотать, в полный голос обсуждая проходящих мимо людей. Что именно они говорили, было не разобрать — уж очень не похож был ни на что их странный язык, но откровенные тычки пальцами по сторонам не оставляли никаких сомнений о предмете разговора.
Вот из-за этих женщин Сольге и поторопилась убраться из третьего круга поскорее — уж больно внимательно начала на неё поглядывать самая старшая.
***
Первым, на кого она наткнулась во дворе замка, был Янкель. Он, пыхтя и отдуваясь, волок за собой упирающуюся Доопти.
— Вот, — пожаловался он, — забралась в механизм Врат Альез. Еле вытащил. Стражники говорят, что она сначала пыталась повернуть рычаг, потом стала грызть канат, который идёт от него к воротам. Укусила меня… А вчера еле успел поймать у самых дверей принцессы Байвин. И не первый раз, между прочим!
От вернувшегося было благодушного настроения не осталось и следа. Проклятая девчонка! Не хватало ещё из-за неё выслушивать претензии Байвин. Сольге покачала головой:
— Я говорила тебе оставить ее там, у пещеры. Теперь уже не выгонишь. Подождём, пока уйдут Сестры, и, раз уж Доопти так хочется в то крыло, попробуем её туда пристроить. А пока запри её, что ли? Пока она ещё что-нибудь не натворила.
Янкель утащил ноющую подопечную в сторону Детского крыла. Сольге не спеша отправилась следом. Сумка приятной тяжестью давила на плечо, бутылочки с порошком «кошачьей спинки» тихонько позвякивали, обещая радость, наслаждение и покой.
Ещё бы как-то передать слова жены травника Байвин… Даже странно, что принцесса-благодетельница, пытающаяся сунуть свой прекрасный нос во все дела Октльхейна, не знает о непорядке, творящемся в городе. Очень странно…
Глава 8
В королевской голубятне жарко, душно. Ни сквознячка, ни даже малейшего колебания воздуха, только пыль танцует в бледно-пурпурном свете Сестёр. Несчастные птицы
Всё те же птицы, все столько же — ни одной новой. Нет вестей от соседей, ни от ближних, ни от дальних.
Совсем другое дело в тайной голубятне. Чёрный голубь посланника Горто словно и в пути не был. Сидит на жёрдочке, голову держит высоко, гордо, косит золотым драконьим глазом.
Письмо от посланника короткое и тревожное: «Никому не верьте». В левом нижнем углу крохотная красная точка — «Не отвечайте» означает она. Всё. Больше ни слова, ни намёка. Ничего.
Странно, всё очень странно.
Сольге присела на ступеньки, чтобы немного поразмыслить в тишине, но её отвлекло тихое шуршание в кустах — может, кошка, а может, и хорь подбирался к запертым птицам. Сольге подобрала случайный камушек и швырнула, не прицельно — просто на звук. Тот, кто шуршал, метнулся прочь, а Сольге подумала, что как-то крупноваты стали кошки. Или хори.
Окончательно сбил с мысли Хендрик. Налетел, облапил, потащил в укромное место между голубятней и стеной, не очень, между прочим, удобное для уединения — крапива и голубиный помёт не самые лучшие спутники любовников.
Хендрик боролся с завязками на платье, с юбками, перемежая это всё поцелуями. Получалось плохо, потому что Сольге сопротивлялась.
— Уймись, Хендрик! Мне сейчас нужно подумать. Я сама найду тебя позже.
Он не сдавался:
— Нет, мой прекрасный весенний цветок, и сейчас, и ещё много раз позже. Нам нельзя терять времени.
— Да почему?! — Сольге взглянула на небо через его плечо — Сёстры уходить не собирались, напротив, стали немного ближе — и, как могла сильно, оттолкнула любовника.
Хендрик отступил на полшага Оба они замерли, тяжело дыша.
— Милая, говорят, что в городе много недовольных. Люди устали сидеть взаперти. Принцесса Байвин считает, что нужно устроить праздник для поднятия духа.
«Значит, получилось», — подумала Сольге. Не зря она уже который день пыталась донести слова жены травника через всех, кого только можно: через Ийрим, через мастера Сатрена, даже через кухонных мальчишек и помощницу швеи.
Она на мгновение утратила бдительность, и Хендрик снова пошёл в атаку, едва не разрывая завязки, сминая юбки.
— Так что за праздник решила устроить Байвин? — хлопая его по рукам, спросила Сольге.
— Как? — губы Хендрика замерли в полширины травинки от её плеча. — Мой весенний цветок, что поднимет дух народа лучше, чем Посвящение? О, Сольге, только представь, какой силой может одарить нас Альез сейчас, когда она так близка!
Сольге обмерла. А Хендрик, вернувшись к начатому, как-то ещё ухитрялся говорить. Всё больше о том, что у них осталось совсем немного времени — после Посвящения его, наверняка, сразу женят. Хотя, конечно, вряд ли сразу. Подождут, пока поднимутся старшие мужчины. А он, Хендрик, поговорит с матерью — может, она позволит ему пока оставаться с Сольге, до ухода Альез. Да и потом, что мешает им видеться после? У него, конечно, красивая невеста, но Сольге он любит. И что плохого, если время от времени они будут видеться?