Четвёртая

Нагорная Екатерина

Вскоре всё это, в том числе и «кошачья спинка», стали не нужны. Сёстры всегда забирают своё, как ни старайся. Хендрик больше не вставал, почти не говорил и большую часть времени просто спал или лежал, глядя в потолок. Сольге ложилась рядом, обнимала, не давая слабости окончательно его утопить, и мир за стенами снова отступал.

Визиты Анисы после этого продлились недолго.

Разговоры между Уллой и Сольге никак не клеились. Одной не нравилось быть в должниках у той, кого она до сих пор презирала. Другая слишком хорошо помнила сказанное и сделанное. Поэтому, когда Улла оставляла

сына наедине с невестой, ожидание Анисы проходило в молчании. Сама Сольге от двери своей комнаты далеко не отходила. И вовсе не потому, что хотела подслушать или подсмотреть. Доопти. Хитрая девчонка всеми правдами и неправдами сбегала от и без того занятого Янкеля и рвалась к Хендрику.

«Да что ж её туда так тянет?» — размышляла Сольге, в очередной раз заталкивая Доопти обратно в её комнату — девчонке выделили собственную каморочку после того, как она едва не изодрала в клочья все книги Янкеля.

Этот же вопрос задала ей Улла, до сих пор молча наблюдавшая за этим действом.

— Не знаю, — устало вздохнула Сольге. — Но волноваться тебе не о чем, госпожа Улла. Я не пущу её к Хендрику.

Улла хотела было сказать, что в Сольге она не сомневается, но её слова перебил грохот и последовавший за ним слабый крик. И раздавался он вовсе не из каморки Доопти. Кричал Хендрик.

Сольге рывком распахнула дверь в комнату и замерла: в нос ей ударил запах «кошачьей спинки». Пол был усеян осколками кувшина, залит остатками отвара, а возле кровати с расшнурованным корсажем, растрёпанная, похожая на рассвирепевшую кошку, стояла Аниса.

— Он мой! Почему ты?! Почему не я?.. — прорычала она, явно намереваясь вцепиться в волосы, а то и в лицо Сольге. Остановил её только взгляд Уллы. Он без труда мог бы заморозить весь Октльхейн разом и прихватить ещё пару-тройку соседних стран. Мать Хендрика взяла незадачливую невесту за руку и вывела прочь из комнаты. Молча.

Постель была пуста. Почти потерявшего последние силы возлюбленного Сольге нашла в углу комнаты. Аниса расцарапала ему лицо, разорвала рубаху…

— Бедный мальчик, — прошептала Сольге, садясь рядом и обнимая его, — бедный глупый мальчик…

— Мне никто не нужен кроме тебя, мой весенний цветок, — прошептал он в ответ и обмяк.

Улла вскоре вернулась. Не одна, со слугами. Пока Сольге собирала осколки кувшина, они подняли Хендрика обратно на кровать. Мать сама переодела его. Не из недоверия, скорее, чтобы убедиться, что с её мальчиком всё в порядке.

— Нога Анисы больше не ступит на твой порог, архивариус Сольге. Похоже, я поторопилась с выбором невесты для моего сына, — сказала Улла на прощание.

— Не суди её строго, госпожа Улла. Аниса ещё молода и… — начала было Сольге, хотя, по правде, ей самой очень хотелось расцарапать Анисе лицо и оттаскать за косу.

Мать Хендрика фыркнула, но промолчала.

С тех пор Улла приходила проведать сына только в сопровождении слуг. Да и они, оставив припасы, выходили за двери и ждали свою госпожу на улице.

***

Когда совершенно некуда спешить, не из-за чего спорить, когда страсти не застилают глаза, не отвлекают от важного, видится, наконец, то, ради чего стоило остановить время и присмотреться.

Оказалось,

что у Хендрика пушистые светлые ресницы, а глаза голубые, как смешливое небо ранней весной, когда только-только сходит снег. А веснушки? Много-много золотистых крапинок резво разбегались от кончика носа по щекам, прятались в мягкой рыжей щетине, и не было им покоя даже сейчас. И губы, не те жаркие и жадные, не поджатые от злости — нежные, розовые, совсем мальчишеские. Почему Сольге раньше никогда этого всего не замечала? На сердце становилось сладко и больно. Так больно, что Сольге не выдерживала и сбегала. Сбегала туда, где всё было привычным и понятным. К зарывшемуся в книги в поисках разгадки страницы Янкелю, к хмурому и язвительному Шо-Рэю, даже к ноющей и скулящей под её дверями Доопти… Куда угодно, лишь бы не эта боль. А потом возвращалась и не только потому, что была должна, а потому, что без этой боли жить было уже невозможно.

— Что со мной, Шо-Рэй?

— Ты влюбляешься, принцесса, — сказал маг, и Сольге уловила печаль в его голосе, а во взгляде… Неужто сочувствие? С чего бы?

— Я не всегда был тёмным и не всегда посвящённым, — ответил Шо-Рэй на незаданный вопрос.

— А если я не хочу этого? Влюбляться? Мне не нужно это, Шо-Рэй, я не хочу…

— Ты сама хозяйка своему сердцу, тебе и выбирать, — маг, казалось, совсем сник и, да, ему сейчас было бесконечно жаль Сольге. — Прости, принцесса, но итог всё равно будет один. Боль.

Она не хотела верить. Может быть потому, что сладости и нежности в этой боли было пока ещё больше, чем самой боли? И Сольге снова возвращалась к себе.

***

Хмурая Улла пришла раньше обычного, слуг с ней было вдвое больше, и каждый был вооружён короткой увесистой палкой. Скверные новости принесла Улла.

Сложно сказать, что за час был — свет Сестёр не давал более различить, какой из Глаз Рийин был в это время в небе, — но в этот час распахнулись Врата Альез, и в замок хлынул народ — те самые бродячие южане, что встретила Сольге, когда ходила к травнику. Священные ритуальные Врата, стоявшие запертыми во время Посвящения, открылись для чужаков.

Улицы наполнились людским многоголосьем: криками, хохотом, перебранками. Октльхейн, привыкший за последнее время к тишине, тревожно замер. Кто посмел открыть Врата, по чьему приказу?

И почему принцесса Байвин лично вышла навстречу предводителям чужаков? Почему приветствовала их, как равных?

Улла ненадолго заглянула к сыну и торопливо ушла — лучше бы было сейчас не оставлять дом без присмотра надолго. А Сольге задумалась. Похоже, пришла пора выбирать: Хендрик или Октльхейн, сладкие мечты или долг.

Первым делом Сольге отправилась к Вратам Альез.

Стражники, как ни в чём не бывало, бросали кости в караульном помещении Врат.

— Кто приказал открыть Врата?

Один, тот, что покрепче, невнятно дёрнул плечом. Второй, тот, что пониже, только покосился и даже на такое не расщедрился. Расслабились.

Сольге глубоко вдохнула, чтобы успокоиться — ярость накатила мгновенно и очень некстати: поговорить бы, прежде, чем рвать в клочья.

— Кто. Приказал. Открыть. Ворота?