Честь

Умригар Трити

– Я все делаю сама. Но мне нравится. Так я чувствую себя независимой. Чувствую, что все умею. Понимаешь?

Мохан кивнул и ненадолго опустил стекло, впустив поток жаркого утреннего воздуха.

– Не понимаю тебя, йар, – покачал он головой. – Что хорошего в независимости?

В очках «Рэй-Бэн», джинсах и кроссовках Мохан выглядел современным парнем. Но на деле был таким же, как ее знакомые индийцы из Америки – неженкой и баловнем.

– Боло [28] ? –

спросил он, и она поняла, что он ждет ответа.

28

Уважительное обращение к старшему (хинди).

– Я… я даже не знаю, что сказать. Быть самодостаточным человеком – само по себе награда. Это же самое ценное качество, которое только может…

– Ценное для кого, йар? – возразил он. – Если я буду сам стирать свою одежду, разве это поможет моему дхоби? Как он будет кормить семью? А Шилпи, служанка, которая каждый день убирается в моей комнате? Как ей выжить без этой работы? Да и ты тоже зависима. Просто ты зависишь не от людей, а от машин. А я – от людей, и те рассчитывают, что я заплачу им за труд. Так лучше, разве нет? Представь, какой уровень безработицы был бы в Индии, если бы все стали… независимыми?

– В твоих словах был бы смысл, если бы эти люди достойно зарабатывали, – ответила Смита, вспомнив, как огорчались их бывшие соседи, когда мама давала прибавку своим слугам. Мол, раз она повысила планку, то и всем придется.

– Я стараюсь платить хорошо, – ответил Мохан. – Одни и те же люди работают на меня много лет. И вроде бы всем довольны.

Мохан замолчал, и Смита посмотрела на него, побоявшись, что задела его чувства. «У всех нас есть культурные слепые пятна», – подумала она.

– Что ж, пожалуй, независимость в глазах смотрящего. Например, ты даже не представляешь, сколько свобод у американских женщин…

– Согласен, – поспешно согласился Мохан. – В том, что касается прав женщин, мы, индийцы, застряли в Средневековье.

– Взять хотя бы эту бедную женщину, к которой мы едем. Что они с ней сотворили? Это варварство. – Смита поежилась.

– Да. И, надеюсь, этих подонков приговорят к смертной казни.

– Ты за смертную казнь?

– Естественно. А как ты предлагаешь поступать с такими тварями?

– Хм. Ну, можно отправить их в тюрьму, например. Хотя…

– И чем тюрьма лучше казни?

– Тем, что ты не отнимаешь у человека жизнь.

– Но отнимаешь у него свободу.

– Да. Но что ты предлагаешь?

– Ты когда-нибудь сидела в тюрьме, Смита?

– Нет, – осторожно ответила она.

– Так я и думал.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Он притормозил – прямо перед ними женщина переходила дорогу и тащила за собой троих детей. – Когда мне было семь лет, я сильно заболел. Врач долго не мог понять, что со мной. Но по вечерам каждый день у меня поднималась очень высокая температура. Четыре месяца я не выходил из дома. Ни школы, ни крикета, ни кино – ничего. Все это время наш семейный врач приходил к нам домой, то есть я даже в клинику не

ходил. – Его тихий голос слышался словно издалека. – Поэтому я немного знаю, каково это – сидеть взаперти.

– Ты сравниваешь детскую болезнь и пожизненное заключение, серьезно?

Мохан вздохнул.

– Наверное, ты права. Нельзя это сравнивать. Разница слишком велика.

Несколько минут они молчали.

– Я уже забыла, почему мы об этом заговорили, – наконец сказала Смита.

– Я сказал, что, надеюсь, братьям дадут высшую меру. А ты стала их защищать.

– Неправда, – возразила она. – Просто я против смертной казни.

– Но разве не то же самое сотворили эти подонки с мужем Мины? Они его казнили. – Он говорил тихо, но она все равно расслышала в его голосе ярость.

Смита слишком устала и не хотела отвечать. Споры на тему абортов, смертной казни, владения оружием – за годы жизни в Огайо она не раз их вела и успела понять, что у каждого есть свое мнение по этим вопросам и никто не собирается уступать. Журналистика нравилась ей тем, что не надо было выбирать сторону. Она просто фиксировала мнение обеих сторон как можно более четко и беспристрастно. Они с Моханом, судя по всему, были примерно одного возраста и принадлежали к одному классу. Но на этом их сходство заканчивалось; его позиция шокировала бы ее американских друзей-либералов. Впрочем, какая разница? Через неделю, если повезет, она улетит домой и навсегда забудет об этой поездке, этом мужчине за рулем машины и этом разговоре.

Скромный мотель спрятался в такой глуши, что им пришлось дважды остановиться и спросить дорогу. Взглянув на здание, Смита решила, что здесь не более девяти номеров. Лобби и ресепшена в отеле не было, лишь маленький стол в коридоре. Они позвонили в старомодный колокольчик, и через минуту из подсобки вышел мужчина средних лет.

– Да? Чем могу служить?

– Нам два номера, пожалуйста, – сказала Смита.

Мужчина посмотрел сначала на нее, потом на Мохана.

– Два номера? – повторил он. – А сколько вас человек?

– Двое, – ответила Смита.

– Так зачем вам два номера? Могу предложить один. Мне сегодня звонили и сказали, что завтра, может быть, приедет свадьба, будет много гостей.

– Но мы здесь сегодня, – возразила Смита. – И хотим снять два номера.

Мужчина прищурился.

– Вы муж и жена, верно?

Смита почувствовала, как от злости краснеет.

– Какое это имеет от…

– У нас приличное семейное заведение, – мужчина не дал ей договорить. – Нам тут проблемы не нужны. Если вы женаты, можете взять один номер. А если нет – мы вас вообще не пустим. И точка.

Смита хотела было возразить, но Мохан сжал ее руку и выступил вперед.

– Арре, бхай-сахиб, – вкрадчиво произнес он. – Это моя невеста. Я и сам ей сказал, что мы могли бы остановиться в одном номере и сэкономить. Но она – девушка из хорошей семьи. Что поделать? Она настаивает, чтобы у нее была своя комната. Пока не поженимся.

Смита закатила глаза, но лицо клерка смягчилось.

– Понимаю, – закивал он. – Что ж, сэр, для вас я сделаю исключение. Уважаю вашу скромность, мадам. Можете взять два номера. На сколько дней?