Честь
Шрифт:
Продавец так расстроился, что Смита чуть не прыснула, глядя на него.
– Может, мадам лучше пойти в «Кхади Бхандар» [24] , – буркнул он себе под нос, но громко, чтобы они услышали. Потом все же позвал Смиту за собой. – Пойдемте, мадам.
В итоге они купили четыре одинаковых шальвар-камиза – однотонных, разных цветов.
– Вчера я ходила за покупками на дамбу, и там было все то же самое, – заметила Смита.
Мохан раздраженно качнул головой.
24
Сеть
– Все они мошенники. На Колабе хуже всего, там больше всего иностранцев. Любого готовы ободрать.
Смита улыбнулась.
– Я выросла на Колабе, – сказала она. – За двадцать лет там ничего не изменилось.
– Правда? На какой улице?
Она прокляла свою болтливость. На противоположной стороне улицы стояла женщина с деревянной тележкой.
– О, – воскликнула Смита, – горячая жареная кукуруза в початках с лаймом! Сто лет ее не ела. – Она взглянула на Мохана. – Купим?
Она поняла, что от Мохана не ускользнула ее попытка сменить тему, но он лишь пожал плечами и ответил:
– Конечно.
Глядя, как жадно Смита грызет кукурузу, старуха улыбнулась. Смита заметила, что Мохан на нее смотрит.
– Извини. Обычно я не ем уличную еду, боюсь отравиться. Но я всегда любила специи, которыми они натирают початки.
Мохан потянулся за кошельком, но Смита его остановила.
– Я сама заплачу, – сказала она. – Я обменяла деньги…
– Смита, – прервал ее Мохан, – ты моя гостья.
– Да, но… – Тут вмешалась старуха-продавщица, и Смита вздрогнула от неожиданности.
– Пусть мужчина платит, детка. Таков обычай.
– Видишь? – улыбнулся Мохан. – Слушай старших.
У стойки в приемной больницы Мохан улыбнулся дежурной и показал листок бумаги.
– Пропуск от врача, – сказал он.
– А у мадам? – спросила дежурная. Та же, что заставила ее ждать в приемной накануне.
Перемена в Мохане была едва заметна; он слегка расправил плечи.
– Все в порядке. Она со мной.
– Да, сэр, но часы посещений…
Он остановился и пристально посмотрел на женщину, сидевшую за стойкой.
– Все в порядке, – повторил он, и женщина кивнула. – Пойдем, – сказал он, взял Смиту за локоть и подтолкнул к лифтам. Она прекрасно понимала, что за сцена сейчас развернулась на ее глазах. Она украдкой покосилась на Мохана, поразившись произошедшей в нем перемене.
– Знаешь, – сказала она, пока они ждали лифта, – я бы хотела посидеть в столовой и поработать пару часов.
– Да, конечно, – ответил Мохан. – Как будут новости, я позвоню или приду за тобой. Но ждать еще несколько часов.
Он проводил ее до столовой.
– Звони, если что-то понадобится.
– Мохан. Хватит вести себя как мама-курица, йар.
Он поднял брови, услышав от нее свое любимое словечко, улыбнулся и ушел.
Смита включила компьютер и посмотрела на часы. В США была поздняя ночь, но ее отец поздно ложился. Она набрала его номер.
– Привет, бета, – услышала она голос отца. – Как отдыхаешь?
– Отлично, папа, – как легко ложь слетела с языка. – Я даже думаю остаться здесь еще примерно на неделю.
– Правда? – Несмотря на помехи на линии, она услышала удивление в его голосе. – Там так красиво? Мне всегда говорили, что это дивное место. Мама мечтала там побывать.
– Правда? – Почему он раньше об этом не говорил?
– Да. Не хотел говорить
Она подождала, пока пройдет комок в горле.
– Не больше твоего, – ответила она.
– Да что там я, бета, я уже старик, седой как лунь. Будущее за вами с Рохитом.
Хотя отец прожил в Америке двадцать лет, у него по-прежнему проскальзывали словечки из британского колониального диалекта. Смита с братом пытались его перевоспитать, но это было бессмысленно.
– А как там Рохит? – спросила она. – И малыш Алекс?
– Этот толстый маленький негодник? Ты бы знала, что он мне вчера сказал.
И папа принялся рассказывать историю об очередных проделках внука. Смита, как всегда, поблагодарила небеса за то, что Рохит произвел на свет потомство и подарил родителям внука. Ей никогда не хотелось иметь детей, а страхов ее одиноких сверстниц по поводу «тикающих часиков» она не разделяла. Алекс стал подарком не только для ее родителей, но и для нее.
Закончив разговор, Смита просмотрела почту и оставила сообщение Анджали с просьбой ей позвонить. Она читала статьи Шэннон о Мине, когда адвокат перезвонила и сказала, что в Бирвад надо выезжать уже завтра.
– Судя по всему, решение вынесут со дня на день. А вы вроде бы хотели заранее взять интервью у Мины и ее братьев.
– Да, я так и планирую.
– И обязательно поговорите с Рупалом. Деревенским головой.
– Как раз про него читаю, – ответила Смита.
– Он настоящий мерзавец, поверьте моему слову. Именно он за всем этим стоит.
– А братья?
– Пах [25] , – презрительно фыркнула Анджали. – Они просто невежественные крестьяне. Но этот человек… Он чудовище.
Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии [26] . Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова. Бог. Родина. Религия. Честь. Нет, проблема не в людях, подобных Рупалу. Проблема в породившей их культуре.
25
Возглас, означающий презрение или неодобрение (хинди).
26
В ходе кровопролитных столкновений при разделе Британской Индии на Индию и Пакистан погибли более 1 млн человек и 18 млн человек мигрировали, из которых около 4 млн впоследствии пропали без вести.