Честь
Шрифт:
Зиннат заволновался, стал что-то искать в карманах, облизывая запекшиеся губы. Хайдар достал из-под стола горшочек с катыком, развел в ковше айран и протянул его гостю. Тот с детской покорностью взял ковш и, захлебываясь, выпил его до дна. Потом, облегченно вздохнув, взглянул на пустой ковш, на смородину за окном и перевел глаза на спокойное лицо Хайдара.
— Айран, черная смородина, комсомол, доклады... — сказал он, словно завидуя чему-то. — Ты живешь полной жизнью, философ! Ты чувствуешь себя полновластным ее хозяином.
Хайдар дал Зиннату папиросу и, взяв стул, уселся против него.
—
— Как тебе сказать?.. — Зиннат заметно отрезвел и уже говорил по своему обыкновению медленно, с трудом подыскивая слова. Он как-то по-стариковски согнулся и, облокотившись на колени, уставился грустными глазами в пол. Из коротких рукавов выцветшей, поношенной гимнастерки выглядывали тонкие костлявые запястья.
«Совсем скис джигит!» — подумал Хайдар.
— Я сегодня видел странный сон, — продолжал Зиннат сдавленным голосом. — Будто левая моя рука здорова и я играю на скрипке... нежную такую мелодию. Мелодия постепенно разрастается, становится бурной, стремительной. Потом вдруг возникают зеленые привольные луга... Нет, путаю. Не луга, а светлое, радостное чувство, и мелодия льется свободно, легко. И вот в эту мелодию вливается тихий, трогательный напев, ну... как бы робкий голосок юной девушки. Но тут я слышу... — Голос Зинната стал глуше, по бледному лицу прошла мучительная судорога, — слышу, что скрипка моя фальшивит. Я вздрогнул: ведь своей игрой я оскорбляю музыку, унижаю ее, будто лаптями прохожу по сокровенным чувствам юной девушки, доверившей мне свою песню!.. Представляешь, что творится в такой миг в сердце музыканта?.. — едва слышно прошептал Зиннат дрожащими губами. — Теперь мне осталось только мучить музыку... Чудесные звуки покинули меня, улетели, как улетают птицы из опостылевшего им гнезда. Это тяжко, Хайдар, тяжко!..
За окном поднялся ветер, закачались, зашумели деревья, и уже совсем близко сверкнула ослепительная молния.
— Так... — протянул Хайдар, прерывая наступившее молчание. — Выходит, это у тебя не сон, а явь... Но хорошо, что ты так любишь музыку. Я уважаю тебя за это. Искренне уважаю!
Зиннат нетерпеливо дернул плечами.
— Погоди, погоди! Не будь ребенком, Зиннат! Ведь ты талантливый человек. И если ты со временем сумеешь стать большим музыкантом, это и для нас, байтиракцев, будет большой радостью.
— Как? С этими пальцами? — вскрикнул Зиннат, вытягивая вперед руку в перчатке. — Ты смеешься надо мной?
— Спокойнее! Предположим даже, что у тебя не заживет левая рука. Но ведь правая-то у тебя цела! Почему бы не учиться играть на скрипке правой рукой? Бывает и такое...
— Да ведь это дубины! — растопырил Зиннат пальцы правой руки. — Ими можно только дрова колоть, камни дробить, а приучать их к струнам скрипки уже поздно. Да, братец, поздно!
Глаза Хайдара посуровели:
— Вот это мне и не нравится больше всего. Очень не нравится! Извини меня, но так может говорить ленивый или совсем пустой человек!.. Почему ты вечно хнычешь? Почему не попытаешься найти выход из положения?!
— Я говорю, тебе, это невозможно!
— Ошибаешься! Человек рождается не для того, чтобы прогуливаться по бархатным коврам. Я не считаю настоящим человеком того, кто плетется за событиями, не вкладывает свои усилия в
— Я не могу причинить вреда другим! Мне дела нет до других!
— А вот причиняешь!
— Я? — вскочил Зиннат. — Когда? Как? Ты что!..
— Я не говорю, что преднамеренно. Но помнишь, что сказал Ромен Роллан? Если доверяешь свои чувства музыке, знай, у нее есть скверная привычка не хранить тайны. Не так ли?
Зиннат взглянул на Хайдара, удивляясь и, кажется, радуясь тому, что он так тепло говорит о музыке.
— Да, так...
— Хотя ты и не считаешь гармонь серьезным музыкальным инструментом, в руках талантливого человека и гармонь немалая сила. Вот вчера сколько человек плакало, когда ты играл в бригаде Юзлебикэ?
— А какой вред от этого? Говорят, слезы облегчают, человеческое горе.
— Это смотря по тому, где и когда. В твоих руках гармонь плачет, словно человек, даже стонет.
Зиннат почувствовал, что убежденность Хайдара может покорить его, и, как бы не желая поддаваться, нетерпеливо повел плечами.
— Кому нужны эти твои стоны?! Особенно сейчас, когда враг превращает наши города в руины! Разве мало печали у народа? Разве мало горя у родины? А ты еще тут вселяешь в сердца уныние...
— Может, мне для этих баб и мальчишек фокстроты наигрывать? — усмехнулся Зиннат. — Пусть кружатся парами вокруг копен...
— Нет, Зиннат. Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Настоящая музыка обладает такой чудодейственной силой, что, помимо твоей воли, проникает в сердце, будит самые лучшие, самые сокровенные чувства, такие, которые ты, может быть, и сам в себе не подозревал. После хорошей музыки ты как бы становишься чище, свежее.
— Да, верно... — прошептал Зиннат, забыв, что только что пытался спорить с Хайдаром.
— Так вот, музыка — великая сила! И думается мне, человек, владеющий этой силой, не должен беззастенчиво тревожить души людей. Вот я и спрашиваю тебя, почему бы тебе, вместо того чтобы растрачивать талант на бесцельные стенания, не поставить его на службу народу!
Зиннат вскинул на Хайдара удивленные глаза:
— Каким это образом?
— Хоть ты и беспартийный, Зиннат, но должен понимать свою ответственность. Сейчас ты нужен здесь больше, чем когда бы то ни было. Играй, Зиннат! Пусть твоя гармонь исцеляет душевные раны, пусть женщины, юнцы, седобородые старики, вспоминая мужей, отцов, сыновей, верят в счастливую встречу с ними, верят в скорую победу над врагом. Вдохновляй их, поднимай настроение!
«Неужели Хайдар прав?..» Зиннат пошевелил пальцами правой руки, не смея верить этой, даже маленькой надежде.
Заметив, что Зиннат колеблется, Хайдар сказал:
— Знаешь, что я посоветую тебе?
— Ну?
— По-моему, ты должен подать заявление в музыкальную школу. Это — первое. Второе — до отъезда в школу поработай в нашей избе-читальне. Труд, друг мой, лучший исцелитель всех болезней. Заодно будешь упражнять правую руку.
— Ты и вправду думаешь, что удастся? — с сомнением спросил Зиннат.