Честь
Шрифт:
Этого было достаточно, чтобы снова ввергнуть Хадичэ в отчаяние.
Сын Газиз после смерти своей стал ей еще ближе, еще дороже. У нее было такое ощущение, будто он постоянно находится подле нее, ищет от кого-то защиты под ее материнским крылом. Когда говорили о подвиге Газиза на фронте или вспоминали добрым словом его дела в колхозе, Хадичэ принимала это и на свой счет, радовалась и за Газиза и за себя. Чем больше отдалялся день гибели сына, тем выше становился Газиз в ее глазах. Теперь уже он ей представлялся большим командиром, ведущим за собой бесчисленное войско. По ее мнению, следовало бы написать портреты всех командиров, погибших на фронте, вывесить их в больших городах, рассказывать о них школьникам, —
Вдобавок ко всему, Бикбулат наговорил ей вчера немало горьких слов. Дескать, Нэфисэ губит лучшие свои годы в работе на свекровь; работает как лошадь, а все равно ее не ценят. Дескать, и в замужестве не видела никакой радости... Поняла тут Хадичэ, что гложет свата думка о хлебе, который получит за работу его дочь. Как будто растила она пшеницу для семьи Хадичэ!
«Конечно, сговорились, — решила Хадичэ. — Что у старика на языке, то у дочери на уме. Ведут подкоп исподтишка».
Вещим показался и сон, который видела она вчера. Будто идет на свою полоску, а у околицы стоит Газиз. «Сынок, — говорит она ему, — мы стосковались по тебе. Почему домой не придешь?» А Газиз только головой качает. Посмотрит в сторону деревни и отвернется, посмотрит и отвернется...
Целый день Хадичэ кусок в горло не шел. Что мог означать этот сон? И решила она, что сводится все к одному: на жену сынок обижается, не находит душа его покою. Потому, наверно, и во сне явился — захотел сказать: «Мама, неужели не видишь?»
— Господи, а что я могу сделать?.. — бормотала Хадичэ.
Старуха не знала, к кому же ей пойти со своими думами. Пробовала со стариком поделиться. Остановила его прямо на дороге у своей полоски:
— Что будем делать? То смерть Газиза заставила постареть, теперь из-за невестки стареешь... Неужто будем дожидаться, когда посмешищем станем для людей?.. Газиз во сне с обидой явился. Отец ты ему или нет? Почему не поговоришь с ней?
Тимери, поглаживая бороду, долго и с грустью смотрел в сторону Яурышкана, потом ласково, словно утешая ребенка, провел широкой ладонью по ее спине.
— Мать, — сказал он, — и мне дорого наше дитя. И у меня сердце о нем болит. Подумай все-таки, не ошибаешься ли ты? Есть друзья, а ведь есть и недруги. Не от зависти ли затуманивают тебе голову? Ведь невестка все время у меня на глазах. Не такой она человек, старуха! Ты же сама знаешь, трудная сейчас пора. Хорошо, ежели вовремя уберем да сдадим хлеб. А ежели нет — опозорится наш «Чулпан». Пшеница невестки тут решает. Мы хотим сравняться с Аланбашем. А невестка, она в коренники впряглась. Мы говорим всем: «Бригада Нэфисэ дает сто пятьдесят — двести процентов, а вы почему отстаете? Неужто мочи не хватает?» И тянутся за ней и другие... Не принимай в обиду, мать, не все ты понимаешь, к старому тянешь! Умница твоя невестка и ведет себя хорошо. Не трогай ты ее! Вот поставим колхоз на ноги, кончится война... Ведь Нэфисэ еще очень молода, не будет же она весь век нас с тобой стеречь. Коли соберется замуж, сам, как родной дочери, свадьбу сыграю... — И тут же он перешел на свое: — В третьей бригаде с молотьбой плохо. Ежели не вернусь, значит, заночевал на стане. — Сказал это и пошел своей дорогой.
После разговора с Тимери Хадичэ как будто успокоилась немного, но вспомнив скорбное лицо сына, снова потемнела. «Завертелся совсем, — подумала она о муже. — Разве ему до нее? Не замечает небось по простоте своей, а последить не догадается!»
6
Наконец
Ах, это материнское сердце! На что только оно не понадеется!
Хадичэ быстро собралась и, положив серп на плечо, вышла на дорогу. Не успела она сообразить, кто это, как к ней подошел, крепко ступая по земле огромными сапогами, высокий круглолицый солдат.
— Хадичэ-апа, соседка! Жива-здорова?! Не узнаешь, что ли! — вскрикнул, улыбаясь, солдат. — Да ведь я ваш сосед, Султан! — И он радостно протянул ей обе руки.
О Султане рассказывали, что он попал в окружение под Ленинградом, а после, кажется, и писем от него не было. Вспомнив, что Апипэ непристойно вела себя без него, продала зачем-то надзорные постройки, Хадичэ совсем растерялась.
— Господи, Султангерей! Живой, значит?.. Радость-то какая! — проговорила она дрожащим голосом и заплакала.
Они пошли рядом. Султан говорил и беспрерывно поглядывал в сторону деревни.
— Живой, Хадичэ-апа, живой... Вернулся, да ненадолго, на один денек. Мы едем туда, вниз по Волге, вот я и отпросился у командира, сошел на своей пристани. Слыхали небось, дела там у нас какие?..
— И впрямь-то ненадолго! Хоть бы дня на два, на три... Эх, дети, дети!.. — сказала уже более спокойно Хадичэ. — А насчет Сталинграда слыхали. Как не слыхать? К Волге ведь идет... Говорят, как Я'джуж и Ма'джуж [38] , все на пути сметает... Неужто до Волги доберется, Султангерей?!
38
Я'джуж и Ма'джуж — по религиозным сказаниям, два кровожадных чудовища.
Султан шел широким армейским шагом и жадно смотрел вокруг. Война заметно изменила его. И шагал он тверже, и в плечах будто стал шире. А раньше был какой-то вялый, болезненный.
— Точно, идет фашист!.. Идти-то идет, Хадичэ-апа, что скрывать, да вот уходить как будет?! Волга — это не шутка, Хадичэ-апа. Потому и говорю: прийти-то придет, да живым вряд ли уйдет! Это тоже точно! — Солдат смотрел на кучи скошенного гороха, на копны ячменя, стоявшие по краям дороги. — Хлеба-то какие хорошие уродились! — сказал он. — Теперь бы только убрать вовремя... А яровые на Яурышкане?.. Так, так!.. Ну, а Апипэ как живет? Здорова?..
Султан улыбался, ожидая рассказ о своей жене, о том, как тоскует, ждет его.
У Хадичэ даже в глазах потемнело. Ведь Апипэ вчера мужчину с пристани привела. «Что сказать?» — испуганно думала она, отворачиваясь в сторону, чтобы скрыть смятенье.
— Здорова-то она здорова... — еле выдавила Хадичэ. — В бригаде у нашей невестки работает. Да сегодня что-то дома была. По делу, видно, вернулась с поля.
— Ага, здорова, значит? Почему же не писала мне? — Султан тихо усмехнулся. — Своя ведь, близкая, Хадичэ-апа... По правде, соскучился я по ней. Сидишь на отдыхе после боя и думаешь... вспоминаешь! Беспокоишься все: здорова ли, не случилось ли чего? А во сне приснится, радуешься целый день, веселый ходишь...
Он пристально разглядывал раскинувшийся перед ним Байтирак; окинул взглядом речку, огороды, одетые зеленью улицы и, разволновавшись, вдруг часто заморгал глазами:
— Вот он!.. Родной уголок!
Боясь, как бы сосед опять не заговорил об Апипэ, Хадичэ принялась рассказывать о колхозных делах, передавала деревенские новости, но как только взгляд ее падал на сияющее лицо солдата, у нее сердце сжималось и даже дыхание перехватывало.
Когда они дошли до двух сосен, Султан торопливо поправил ремень, сдвинул набекрень пилотку и проверил кончиками пальцев, не подвернулся ли ворот гимнастерки.