Черный
Шрифт:
Лицо Славы становится жестким.
— Полно, Оленька. Все ты понимаешь. Ты думала, что он тебя любит, а он согласился убить тебя, не моргнув глазом. Правда, для начала поторговался, но все равно…
Я произношу одно-единственное слово:
— Зачем? Слава краснеет.
— Ты не понимаешь… Я мог его убить, мне это не составило бы труда. Но я… Я хотел, чтобы ты сама убедилась в том, какое он ничтожество. — И заканчивает умоляющим тоном: — Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Чтобы никто больше не стоял между нами.
Я молчу. Мне отчего-то становится жарко, хотя платье довольно открытое.
— Какое тебе дело… — говорю я наконец. — Нет, с какой стати ты решил, что можешь… позволить себе… По-моему, ты просто насмотрелся дурацких фильмов.
—
Я повожу плечами.
— Вот эти сорок тысяч? — спрашиваю я спокойно. Достаю их из сумочки и швыряю Славе на тарелку.
Он сражен. И это еще мягко сказано.
— Что за… Как… — бормочет он.
— Паша меня любит, — произношу я тихо. — Сразу же после беседы с тобой он мне все рассказал. Все. Прощай, Слава.
И вслед за этим я вынимаю из сумочки спрятанный на дне пистолет и стреляю.
Оказывается, даже в упор не так-то просто убить человека. Слава падает на пол вместе со стулом. Мой муж хрипит и пытается отползти от меня, цепляясь за ковер. Я встаю и медленно обхожу стол.
— Оля… Оленька… Не… надо…
Надо его добить. Нельзя, чтобы он мучился.
— Надо, — говорю я мягко. — Все равно этим бы непременно кончилось, Слава. Потому что я устала. Устала от твоего эгоизма, твоей жадности, твоей тупости. Я ненавижу тебя, слышишь? — Голос мой срывается на крик. — Я вышла за тебя из-за денег, да, из-за денег! Я никогда тебя не любила! Единственный, кто хоть что-то для меня значил, это Паша! Но у него не было ни гроша за душой. Он гордый, он не хотел в этом сознаваться, но — такова жизнь! Все дерьмо всегда всплывает на поверхность, а хорошие люди… честные… — Я не могла говорить, задыхалась. Пистолет ходил ходуном в моих руках. — Зато у тебя были деньги, да. Большие деньги! И я мечтала ночами! Как хорошо было бы овдоветь! Чтобы ты утонул в ванне! Или попал в аварию! Но ничего такого не происходило! А потом ты допустил промах! Ты хоть сам понял, какое ощущение возникает у любого, кто прослушает эту запись? Что ты собирался меня убить. Ты хотел подговорить Пашу, но он не согласился, все мне раскрыл… отдал пистолет, который ты ему передал, и я тебя убила, защищаясь. Это была самооборона, глупец, а доказательство ты предоставил мне сам! Прощай!
Говорю вам, это было совершенно ужасно. Тело на ковре, залитое кровью, и бедная Ольга Аркадьевна, которая ломала руки и все вскрикивала: «Но я не могла не убить его! Иначе он убил бы меня!» Она позвала меня сразу же, как это произошло, и я прибежала, и бедный дядя Слава был уже мертв, а я металась и не знала, что делать. Вызвала наконец «Скорую» и милицию, хотя «Скорая» была уже не нужна — в теле засели четыре пули, и три ранения из четырех были смертельные. Так сказал врач, а я думаю, врачам в таких вещах можно доверять.
Тело увезли, милиционеры стали допрашивать Оленьку. Она рассказала, ничего не утаивая, что у нее был любовник, Павел Архипов, и что муж, пользуясь тем, что Архипов беден, хотел заставить его убить ее. Но Архипов записал весь разговор на диктофон и отдал ей. Она дала мужу послушать запись, думала, это его образумит, а он озверел, бросился на нее, и она была вынуждена убить его, защищая свою жизнь. Я слушала ее и плакала от ужаса.
— Так, а где же запись? — спросил милиционер, который вел протокол.
Оленька кивнула на маленький диктофончик, лежавший на столе, среди неубранных тарелок.
— Там.
Милиционер взял диктофон и поставил его на воспроизведение. Я вздрогнула. Из динамика донесся умоляющий мужской голос:
— Оля… Оленька… Не… надо…
— Надо, — отвечала Оленька. И через некоторое время раздались выстрелы.
Милиционеры переглянулись.
— Очень интересно, — вежливо сказал самый старший из них, кажется, майор. — По-моему,
На лицо Ольги было страшно смотреть. В нем не осталось ни кровинки.
— Я не понимаю… — Из ее горла вырывался какой-то клекот. — Это недоразумение… этого не может быть…
— Отчего же, — вежливо ответил майор. — Эти электронные игрушки — капризные штучки. Нажал там, где не надо, — и в результате записалось все то, чего, конечно, записывать вы вовсе не собирались. Опять же, следствию какое облегчение. Все-таки умышленное убийство — серьезная статья.
При этих словах Ольга вскочила с места и бросилась к дверям, но, конечно, уйти ей не дали. Она кричала, вырывалась, и на губах у нее выступила пена. Но они надели на нее наручники и увели.
А я осталась одна.
Я заперла двери, приняла ванну и перемерила все платья Ольги. Ей они все равно больше не понадобятся — в изоляторе такие изыски ни к чему. А срок ей дадут хороший, и я, как ближайшая родственница и законная наследница дяди Славы, лично позабочусь об этом.
Я распустила волосы и накрасилась. Теперь можно было позволить себе и не такое. Из зеркала на меня смотрела очаровательная молодая женщина с ярким румянцем на щеках. Я засмеялась и встряхнула головой. Да-да, это раньше я была вынуждена изображать гадкого утенка — не то эта стерва в два счета выжила бы меня из дома. Бедняжка, а ведь она искренне считала меня уродиной. Да, не повезло ей.
Интересно, догадалась ли она, что я подменила диктофон другим, пока металась по комнате? Но, даже если Ольга и догадалась, проку ей от этого не будет никакого. Доказать она все равно ничего не сумеет.
Я всегда знала, что она ненавидит своего мужа. Она мечтала от него избавиться. Я — тоже, но заодно я хотела избавиться и от нее, чтобы не было претендентов на огромное наследство. Когда дядя Слава ушел на знаменательную встречу с Архиповым, захватив с собой диктофон, я поняла, что это обстоятельство может сыграть нам на руку. В самом деле, запись, которую сделал этот глупец, оказалась неслыханной удачей. Оставалось только легонько подтолкнуть дурочку к убийству, посулив ей полную безнаказанность. Она клюнула. Разумеется, она ничего не знала о том, что я купила в точности такой же второй диктофон, чтобы записать все, что будет происходить в столовой после моего ухода. Не подозревала Ольга и о том, что ее самоотверженность была совершенно напрасна. Потому что дядя Слава был прав. Паша никогда не любил ее. Она была ему просто противна, эта увядающая баба с грубым лицом, визгливым смехом и ухватками базарной торговки. Жалкая, вульгарная хищница, которая за свои деньги стремилась получить то, чего не могут оплатить никакие сокровища в мире. Она обманывала себя, веря, что Паша всерьез увлечен ею, тогда как любил он одну меня — еще задолго до того, как мы с ним объединились и стали искать способы, как бы избавиться от надоевшего толстосума и его дражайшей половины. И тут Валицкий неожиданно узнал, что у его жены роман на стороне. В нем заговорила ревность, и, ища, на ком бы сорвать злость, он вызвал меня и отчитал за то, что я не уследила за Ольгой (как будто за ней можно было уследить). Выговорившись, дядя потребовал принести выпивку и стал жаловаться на свою горькую долю. Тогда я безумно боялась, как бы он не нанял людей разобраться с Пашей, и все повторяла дяде, что Ольга — женщина, стало быть, вернуть ее может только одно: если она разочаруется в любовнике настолько сильно, что это разочарование убьет любовь. Мысль об убийстве вдохновила меня, и я предложила: раз этот Архипов беден, надо посулить ему денег, чтобы он убил Ольгу, записать его согласие на диктофон и дать ей прослушать. Пусть она узнает, что ее любовника за деньги можно заставить сделать что угодно и на самом деле он ничуть ею не дорожит. Паша и впрямь не дорожил ею, однако свою роль он сыграл изумительно. Если бы она знала об этом, она бы никогда не дала ему уговорить себя убить дядю Славу. Впрочем, верно и то, что жадность затмила ей глаза.