Черный принц
Шрифт:
Кажется, Брокк в какой-то момент поверил, что действительно не о чем…
…Тайберни – все-таки не тюрьма.
Он отключился под грохот колес, а очнулся уже в этой комнате с узорчатыми решетками на окнах. Металлические прутья, толщиной в запястье Брокка, и невидимый глазом полог, который куда надежней металла… высокородному гостю лучше не покидать покоев.
Тогда обо всем этом думалось отстраненно.
Боль мешала сосредоточиться, такая знакомая, дергающая. И кровь по металлу, и патрубки, в которых остановилось движение живого
…доктор что-то говорил, осторожно касаясь протеза паучьими пальцами. Спрашивал? Утверждал? Брокк не знает. Он кивал, понимая, что выглядит безумцем.
…оглушенным.
И когда поднесли стакан со знакомым мутным настоем, отказаться не хватило сил. Выпил. И упал в сон, лишенный снов. И там, в безмолвии, пытаясь разбить его, повторял имя:
– Кэри…
…он проснулся уже без протеза, который лежал здесь же, на серебряном блюде, стыдливо прикрытый льняною салфеткой. Уже не протез – искореженный, расплавленный кусок металла.
Доктор, который появился сразу после завтрака, долго рассказывал о нервах, о перенапряжении, о том, что старые раны открылись и возможно воспаление. Брокк слышал слова, все по отдельности, но вместе они не собирались.
…янтарные бусины на ожерелье.
– Вам следует отдохнуть. – Брокку вновь протянули высокую рюмку, до краев наполненную опиумным настоем.
– Нет.
…хотелось. Выпить и провалиться в бархатную пустоту, где камешками в ладони перекатывается ее имя.
Кэ-ри.
Ради этого имени и следует жить.
Выжить.
Получалось плохо. Тело, высушенное до капли, не желало подчиняться, и малейшее движение доставляло боль, но Брокк заставлял себя двигаться, пожалуй, именно тогда у него и появилась эта привычка – мерить комнату шагами.
И застывать у расчерченного решеткой окна.
…ей позволили навестить его. Все-таки Тайберни – почти не тюрьма. И комендант крепости изо всех сил старался угодить гостю…
– Здравствуй. – Брокк хотел обнять, но вовремя вспомнил про руку и порадовался, что повязки сменили недавно, а запах кедровой мази перебивает кровяный дух.
– Здравствуй.
Эхо слов. На ней серое платье в узкую полоску. Шляпка. Ленты. Белая коса. Перчатки. Ридикюль, расшитый речным жемчугом.
…тонкий запах гортензий.
Ей идет, включая этот запах.
– Ты опять будешь меня сторониться? – Она сама шагнула навстречу, и отступать оказалось некуда. А вот обнять получилось, хотя и одной рукой.
– Не буду.
Обещание, сказанное шепотом. И локон-завиток у уха, которое розовое, нежное, с белесым пушком на мочке.
– Я… – Она вдруг стукнула кулаком в грудь. – Я так за тебя… а ты ни слова не написал… и никто не говорит, где ты… и что…
– Не плачь.
– Не плачу.
– А слезы откуда?
– Оттуда. – Кэри стояла, уткнувшись холодным носом в шею. – От волнения… и вообще… Виттар сказал, что тебя, возможно, будут судить.
– Много
– Мало. – Она гладила руку, прикасаясь осторожно, кончиками пальцев. А Брокк все равно ощущал это прикосновение, легкое, как крыло бабочки, сквозь ткань, сквозь повязку, раскаленными, якобы перегоревшими нервами. – И в аудиенции мне отказали… а Грай… она пыталась молчать, но…
– Все будет хорошо.
– …слухи ходят… всякие… что тебя казнят…
– За что меня казнить?
– Не знаю…
– Вот и я не знаю… наградить, конечно, не наградят, но казнить не будут…
– А что будут?
– Разбираться. И ты только не переживай, ладно?
Кивок.
– Присядешь?
Старая мебель. Копоть на потолке осталась, верно, с тех еще времен, когда Тайберни освещалось факелами. И Кэри смотрит на пятна, зябко поводит плечами.
– Что в городе?
…газет не приносят, комендант извиняется, явно и вправду испытывая неудобство от того, что приходится гостя в чем-то ограничивать. А ведь и вправду гость.
Пока.
– Были пожары и много…
…следовало ожидать.
– Несколько домов рухнуло…
– Жертвы?
Кивок.
– Люди, да?
– Люди… да…
Вопросы заканчиваются, а слова исчезают. С нею рядом они не нужны. И Брокк гладит руку в кружевной перчатке, пытаясь унять дрожь ее пальцев, успокаивая, обещая, что все непременно наладится… и это свидание – чей-то подарок, которого могло бы не быть, заканчивается как-то быстро.
…два часа.
Куда подевались?
Туда же, куда и весь прошедший год. И хочется верить, что будет еще время.
Обязательно.
Она не хочет уходить, останавливается на пороге, поправляя шляпку, и ленты, и муфту, которую подает комендант. Он кряхтит, краснеет и отводит взгляд, явно сожалея, что не способен пойти навстречу леди.
Правила.
Закон.
Брокк не преступал закон, но правила нарушил.
Он вновь и вновь думает. О Кэри. И Короле, который наверняка зол… о чуме, которая сгорела над зеркалом… кто же знал, что у зеркала будет такая теплоотдача? О собственной руке: придется наново все начинать… о прошлом, будущем и всем сразу.
Мысли помогают скоротать ночь, но ежевечерняя рюмка с опиумом – почти непреодолимое искушение. Серые стены Тайберни давят.
Сколько будут держать?
Молчат.
Ни допросов, ни вопросов, хотя Брокк готов ответить на любой, но о нем словно забыли. И получается написать записку для Кэри, нарочито веселую, пустую.
Волноваться не о чем…
…все равно будет.
Дни идут, рассчитывая зиму. И небо с каждым прожитым становится белее.
Неделя… две и три… уж лучше бы сразу приговорили… и наверное, приговорили, отсюда тишина. Зато комендант приносит пачку бумаги и чернила. Есть угольный карандаш для набросков. Работа как всегда спасает. Конечно, это не дом, не мастерская… софу, должно быть, привезли… и другие заказы…