Чёрный диггер

Каретников Роман

Убедившись, что все в порядке, Войцех Казимирович перебежал через дорогу, Крутин следовал рядом, не отставая, и они свернули в довольно широкий переулок, который вёл, если Сергей правильно ориентировался, к хлебозаводу. В конце переулка, где царила полная тьма, они опять остановились проверить, что творится позади. Все .было тихо. За ними никто не гнался. Ни милицейских сирен, ни шума голосов. Ничего. Тишь. Как будто они в городе мёртвых. Впрочем, подозрения, что это действительно так и есть, зрели у Сергея давно.

Организм отозвался

на отсутствие опасности своими обычными жалобами. Ноги вдруг сразу загудели, колени принялись мелко дрожать. Воздух рывками заходил туда-сюда. Лёгкие хрипели, как продырявленные кузнечные мехи. Странно, старик, несмотря на возраст, захекался гораздо меньше Крутина. «Хотя ему ведь не пришлось выдерживать такие нагрузки, как мне сегодня», — подумал Сергей.

Войцех Казимирович подождал, пока Крутин отдышится, и взмахом трости указал направление.

— Пойдём, Серёжа. Мне кажется, нам не следует здесь задерживаться.

Надо же! Старик умнел прямо на глазах! Сергей обнаружил, что до сих пор держит «браунинг» в правой руке. Выбросить! Крутин секунду поколебался, затем сунул его в карман. Выбросить он всегда успеет. А наказание за незаконное ношение оружия его, признаться, не очень страшило. В случае, если их поймают, последствия будут куда более печальными.

— Ну что, Войцех Казимирович, — спросил Сергей, — теперь вы убедились?

— Не знаю, — ответил он, повернулся и зашагал вверх по улице. Крутин двинулся следом. — Не знаю, — повторил старик. — Абсурд какой-то.

— Наоборот, — сказал Сергей, — это норма. Они быстро действуют, когда хотят чего-то добиться. А вот прятаться от этого, как страус, закрывать глаза — раз я никого не вижу, значит, и меня никто не видит, — это абсурд.

— Но как они могли за такое время…

— Да запросто. Вы посчитайте, сколько мы ехали обратно. А если кто-то из них там, в электричке, очухался быстрее, чем следовало, и связался с городом? Я думаю, по крайней мере у одного из них должен был быть мобильник. А там уже дело техники. Пассажиров опрашивают в связи с разбойным нападением. Нас наверняка выдадут за бандитов, промышляющих в пригородных поездах. Пассажиры быстро вспомнят все, что вы говорили. На то, чтобы установить ваш адрес, много времени не надо, и…

Сергей запнулся.

— Кстати, а почему вы живёте там, на вокзале? Я понимаю, квартирный вопрос и все такое. Но неужели ваше начальство не могло подыскать вам что-нибудь в самом интернате?

Старик сокрушённо вздохнул, покачивая головой:

— Ох, Серёжа, Серёжа, просто ужас, до чего у вас все перемешалось в голове.

— Не понял.

— Я вам объясню. Чуть позже. Когда придём на место.

— На место? Один раз вы нас уже привели. Что теперь? Кто-нибудь из ваших знакомых?

— Да, — коротко ответил старик.

— Войцех Казимирович, вы неисправимы…

— Успокойтесь, Серёжа. Дело в том, что у меня очень много знакомых. Чтобы проверить их всех, и ночи не хватит. И, кроме того,

все они обладают бесценным качеством — отсутствием прописки, что, согласитесь, сейчас нам на руку.

— Они что, бомжи?

Старик величественно вскинул голову:

— Это люди, отвергнутые обществом либо сами отвергающие его.

— Ну, так я же и говорю — бомжи. Откуда только у вас, Войцех Ка…

Сергей замолчал на полуслове. До него начало потихоньку доходить. Боже!

Идиот. Кретин, пальцем деланный. Это же надо так купиться. Завхоз…

Интернат… Мама, какой он дурак! Крутина подвёл стереотип мышления. Вы только не смейтесь, сами, наверное, лопухнулись бы. Вот вы попробуйте, представьте себе. Ну, что, готовы? Собрались? Раз, два, три… Бомж! Что получается?

Грязное, зачу-ханное существо, неопределённого возраста, в ватнике, роющееся в мусорном баке, всегда полу-или совершенно пьяное и источающее вокруг себя запах, от которого шарахаются даже бродячие собаки. Верно? Вот и у Сергея так же. А зав… тьфу ты, Войцех Казимирович под этот типаж совсем не подходил. Так что купиться на его рассказики, как два пальца… Это же надо придумать, а?

Заведующий посылает завхоза собирать по поездам милостыню на нужды интерната!

— Гм, гм, — Крутин прочистил горло. — Войцех Казимирович, вы не подумайте, что…

— Я и не думаю, Серёжа. Просто я живу по выработанным для себя законам, поскольку законы нашего общества меня не устраивают.

Что ж, в этом был свой резон. Не можешь изменить общество, либо изменись сам, либо плюнь на него. Поляк выбрал второе. Кто может его осудить за это?

Улица, по которой они шли, была абсолютно пустынной. Лишь кое-где светились окна в невысоких трехэтаж-ках да изредка попадались скупо освещённые витрины маленьких магазинчиков.

По мере того как Сергей с Войцехом Казимировичем продвигались вперёд, дома становились все ниже и ниже, пока сплошняком не пошли приземистые частные халупы, прилепленные почти вплотную друг к другу. Здесь начинался железнодорожный посёлок Липовка, прозванный в народе Парагваем. Многие из жителей Парагвая в последние годы остались без работы, и посёлок ветшал, хирея прямо на глазах.

Сергей заметил, что, ведя его к намеченной цели, Войцех Казимирович постоянно забирал влево так, что они описывали широкую дугу с центром где-то возле железнодорожной станции.

— Что, возвращаемся назад на вокзал? — спросил Крутин.

— Наоборот, — ответил поляк, — у нас получается так, что мы практически выйдем из города.

— И там тоже живут люди?

— Люди, Серёжа, живут везде. За свою жизнь я убедился, что найти место, свободное от людей, практически невозможно. Поэтому-то, наверное, и пропали отшельники. Раньше им с этим было полегче.

Улица окончилась крутым спуском. Здесь же заканчивались и границы Парагвая. Дальше начинались дикие места. Они спустились вниз и вышли к железнодорожной насыпи.