Черный Август
Шрифт:
Токкафонди стоял рядом с Тротти.
– Нам звонили два раза, комиссар.
– Кто поднял на ноги пожарных?
– Наверное, Майокки.
– Добрались они сюда быстро.
– Первый раз позвонили сегодня в четыре утра, комиссар Тротти.
– Звонили в оперативный?
Токкафонди кивнул своей большой головой:
– Женский голос.
– И что сказали?
– Какая-то женщина позвонила по 113 и сказала, что видела у самой воды ворох одежды на одном из понтонов под Крытым мостом. – Молодой человек указал на то место выше по течению реки, где через нее перекинулся мост. До Тротти доносился оттуда грохот машин, от которых в подернутое
– Вы уже тут были?
– И ничего не нашли, – сказал Токкафонди. – Ничего.
– Ложный вызов?
– Мы так и решили.
– Чертово прошлое. – Тротти облокотился на ограду памятника.
– Простите, комиссар?
Тротти указал на бронзовую статую прачки:
– Тогда все было проще. Но ничего хорошего в нищете нет. Если ты бедствовал, тебе приходилось искать работу. А заполучив ее, ты не имел права жаловаться на беспросветный труд и разламывающуюся спину.
Токкафонди ничего не ответил. Только провел рукой по своему большому рту.
Тротти бросил взгляд на реку. Последние два лета были сухими, и зимой снега в Альпах было очень мало. Альпы зимой… Река обмелела, и вода старательно огибала недавно появившиеся в ней песчаные островки с травой. В буро-синей поверхности По неверно отражался город. Он поглядел дальше – на другой берег По, на набережную, на бетонные ангары, сооруженные для гидросамолетов дуче, и на собор. Купол его сиял, словно он уже окончательно свыкся с той зияющей пустотой, где некогда в течение девяти столетий возвышалась Городская башня.
– Красивую одежду носили тогда только богатые женщины. Там, откуда я приехал, девушки надевали на себя черный вдовий траур, не достигнув и двадцати лет. Никаких тебе бенеттонов или стефанелей, никаких магазинов дамских нарядов. – В голосе Тротти звучала горечь. – Стирали чужое грязное белье или работали по колено в грязи на рисовых полях – и себя от радости не помнили, что нашли работу.
Токкафонди пребывал в замешательстве.
– В девять часов опять позвонили, – проговорил он. – Та же самая женщина. В оперативном утверждают, что голос тот же. Снова сказала, что у реки валяется чья-то одежда. Майокки сразу же сюда поехал. – Он пожал плечами. – Оперативники и подняли на ноги пожарных.
Тротти снова перевел взгляд на длинную лодку и не без труда сфокусировал глазами ее изображение. «А я и впрямь старик».
Один из водолазов всплыл на поверхность и, подняв над собой руку в резиновой перчатке, сделал ею какой-то непонятный для Тротти жест.
Токкафонди ушел поговорить с Педерьяли.
– Не исключено, что тело отнесено течением, Майокки, – сказал Тротти, подходя к своему коллеге.
За трубкой мелькнула невеселая усмешка:
– Если тело вообще существует, Пьеро. Зато есть прощальное письмо – для некоего Луки.
– Кто этот Лука?
– Под письмом ее подпись – Снупи. [10] – Майокки вытащил из кармана огромный коробок кухонных спичек. – Лука – это несчастный ублюдок, которого она… – он махнул рукой в сторону реки, – пыталась склонить к любви с помощью шантажа. – Он помолчал и тряхнул головой. – Женщины!
– Что – женщины?
– Все одинаковы.
– Что-то я не пойму, Майокки.
– Все они одинаковы. С виду – ласковые, милые, прекрасные, а внутри – несгибаемые, как гвозди. Жестче и непреклоннее любого мужика.
10
Щенок,
– Если ты и правда так думаешь, Лецио, пора тебе разводиться.
– Добиваются своего, используя три линии нападения. – Он поднял вверх три пальца. – Первая и самая мощная – их обаяние, их телеса. Женские чары страшнее сотни быков. – Майокки загнул один палец.
– Вторая?
– Если чары не срабатывают, принимаются за шантаж – моральный шантаж. – Он загнул второй палец.
– А если и шантаж не срабатывает?
Майокки ткнул указательным пальцем в небо:
– Тогда тебе уготовляют сплошные адовы муки, обещая родить несчастного ублюдка.
Майокки улыбался, но его веселость не могла скрыть печали в усталых глазах. «Сплошные адовы муки», – повторил он.
– Никто не знал, что я поехал в Борго-Дженовезе.
В рот Боатти проскользнула еще одна лягушачья лапка. Он вытер губы розовой салфеткой из плотной ткани.
Тротти спросил:
– Откуда вы узнали, что я тут?
– Я и не знал вовсе. – Боатти покачал головой. – Что совсем не помешало мне обрадоваться нашей с вами встрече.
Ресторан «Пескатори» [11] открылся в Борго-Дженовезе недавно. Вернее, это была древняя траттория у реки, долгие годы противостоявшая зимним туманам, весенним паводкам и летним комарам. Пару лет назад ее купил один миланский консорциум, который решил освоить прилегающий к ней участок земли. Тратторию сначала выпотрошили, а потом отремонтировали. Фаршированная рыба, журнальные иллюстрации в рамках на стене, спирали липкой бумаги от мух и запах вина и душистого кофе явно пошли ей на пользу. Потемневшие от времени деревянные доски отодрали и заменили мраморными плитками, окна расширили, и они стали пропускать в помещение отраженный от реки свет. Снаружи тратторию оштукатурили и перекрасили. Из традиционно-охряных стены превратились в пастельно-розовые, отчего все здание приобрело какой-то нереальный вид и стало напоминать фотографию из журнала по архитектуре. Дабы воспрепятствовать парковке автомашин у стен и подъезда, на улицу были вытащены растения в кадках. Дорога, некогда покрытая асфальтом, теперь была аккуратно вымощена камнями, уложенными небольшими полукругами.
11
«Рыбаки» (ит).
– А порциями-то тут не балуют, – съязвил Тротти, цепляя вилкой ризотто.
– Здесь всем заправляет мой двоюродный брат. А он несколько лет проработал в Швейцарии.
Просторную террасу, где прежде собирались рыбаки, чтобы за шумной игрой в брисколу [12] опустошить бутылку-другую вина или похвастаться друг перед другом невероятными приключениями, превратили в ресторан, изо дня в день услужливо принимавший богатых гурманов, которые специально приезжали сюда из Милана отведать новую «cuisine all'italiana». [13]
12
Карточная игра.
13
Итальянская кухня (ит.)