Черные яйца
Шрифт:
Стук в дверь. Холодный пот, мгновенно выступивший на лбу.
– Кто там? Глаша? Ты?
– Я, Александр Ильич.
– Так чего же ты там за дверью-то? Заходи.
– А можно? Мне бы прибраться...
– Вы меня не любите? Не любите?
Юбки на полу, сколько же на них, этих бабах, юбок-то?.. И сама-то распаренная, красная, словно из бани – баба и баба. Никакого желания.
– Сашенька... Вы меня любите? Амазонка. Волга. Амазонка сводит с ума. Я не бывал на Амазонке. Я буду там! Розенбаум с Макаревичем уже съездили, а
– Глашенька, – успокаивая и уговаривая себя, себя, только себя, – Глашенька, я люблю тебя, я хочу тебя, я...
Не получается.
– Глашенька...
«Mais que faire, – думал Cаша. – Que faire? Moi, je ne puis pas s’opposer tout а fait. C’est d’absurde, mais j’aime cette paysanne...» [4]
Глаша тихо запищала.
Саша почувствовал, как его обуревает тоска.
«Пошла бы ты, – подумал Александр Ильич. – Пошла бы ты куда подальше».
Морда красная. А тело – тело, которое казалось прежде божественным, тело – убогое, непропорциональное, грубое бабское тело. Некрасивое.
4
Но что делать. Что делать? Я не в силах этому сопротивляться. Бред сивой кобылы, но я люблю эту селянку (фр.).
Юбки на полу, штанишки какие-то, еще причиндалы разные...
«Господи, как нехорошо с вами, с женщинами, – подумал Александр Ильич. – И кайфу-то – на три минуты, а предыстория – ну, просто Шекспир».
– Люблю я вас, Александр Ильич, – тихо сказала Глаша, умудрившись сказать по-своему, по-волжски, – «Лублу».
«Какая же ты дура, – подумал Саша. – Провинциальная дура и все...»
– Лублу я вас, Александр... Только маменьке вашей не говорите...
«Лублу»... Цаца, тоже мне...»
– Не скажу, – кивнул Александр. – Не скажу. Честное дворянское.
Наплевать. Подумаешь, девчонка.
Саша не на шутку разозлился на эту дуру. Есть девочки новгородские – просто понтовые. Есть девочки рязанские – с прозрачными глазами, с глазами серыми, как весенний лед. А есть волжские. Очень красивые девочки. Глаша не волжская. И не рязанская. Откуда ее маменька вытащила – одной ей известно.
Что же я – такой кобель, что даже дуру деревенскую, толстокожую, грязную, дуру, которая и по-русски-то плохо говорит, эту шепелявую козу сумел раком поставить, да так, что кряхтела она на все имение? Даже Вовка проснулся. В окошко подглядывал.
Что же я – просто кобель? Я же люблю ее, по-настоящему люблю! Глаша... Будь моей женой!.. Нет, нет, подожди, я сейчас кончу... Глаша, я люблю тебя... Еще, еще... Ой, ой, ой... Еще... Глаша, люблю... Всегда, всегда буду с тобой... Ой!
Панталоны, откуда у нее эти панталоны? Сперла, что ли, у кого или купила? А на что купила-то? Деньги экономила и на панталоны их...
– Ой, ой, ой...
– Не волнуйся, маленький, я тебя всему научу, всему...
«Чему меня эта дура может научить? Чему?..»
– Ой, ой, а-а-а-а....
–
– А-А-А! – закричал Саша. – А-А-А-АААА!
– А так теперь? Потом залита вся постель. Они купаются в поту. Они плавают в поту – смешанном – Глашин пот и Сашин пот. Глаша выныривает и переворачивается на живот.
– А так теперь, барин?..
– Какой я тебе барин?.. Я люблю тебя, дура. Я для тебя все сделаю. Все, как ты хочешь. Все... А-а-а...
– Маленький мой... Хороший мой... Давай, давай, давай...
Саша отвалился на бок.
– Пойдемте на берег, барин, – сказала Глаша. – А то Илья Александрович со службы скоро воротятся, как бы худо не было.
– Слушай, а где машинка моя?
– Какая машинка? – не понял Саша.
– Да вот она, вот...
Глаша непонятно откуда извлекла машинку для скручивания «джойнтов». Табак и целлофановый пакетик возникли в ее руках, будто ниоткуда.
– Что это? – спросил Саша.
– Это-то, – ответила раскрасневшаяся горничная, – это тебе только на пользу пойдет. Покурим, барин.
Что за табачок-то у нее? Интересный какой табачок.
Пухлые пальчики высыпали табачок на бумажку. Р-раз! В пальцах горничной материализовалась сигаретка.
Саша щелкнул своей «Зиппой». Втянул сладкий дым и зажмурился.
– Дай, – сказала Глаша и взяла у него сигаретку.
– Странный у тебя табачок, – сказал Саша.
– Таджикский. – Глаша запрокинула голову и смотрела в небо.
«Ох, как хорошо-то мне... Ох, как весело...»
– Я лублу тебя, Глаша, – давясь смехом сказал Саша. – Я лублу табы....
– Я знаю, барин. Глаша затянулась косячком. Протянула его Саше.
– Пяточку сделай, барин.
– Что? Александр Ильич Ульянов посмотрел на любимую.
Любимая – с крупным лицом, крупная в руках и, видимо, решительная в действиях, крутила в пальцах чинарик.
– Барин, еще затяжечку? Облака над Волгой неслись со скоростью курьерского поезда. Папоротник. Откуда здесь папоротник-то взялся? И ведь как отчетливо виден. До малейших деталей. Детали. Это ли не главное? Почему он, Саша, раньше не обращал внимания на эти самые детали? Мир состоит из деталей, детали – это самое главное, детали – это характер человека, это цвет панталон твоей девушки, это запах, несущийся из трактира, в котором тебе нужно купить свежий – не от Мюллера, как папа говорил, – хлеб.
Детали – это скрип сапог Юрьича, сумрачного мужика, который приходит раз в месяц проверять и чинить замки на воротах, это писк народившейся мыши в амбаре – этот писк слышен всем, всей семье, слышат его и маменька, и папенька, и Володя слышит, только виду не подает, а то – малы еще, чтобы указывать и советы давать – потом только, дня через два, папенька, Илья Александрович, скажет:
– Да подите кто-нибудь уж, наконец, разберитесь там...
Мир становится совсем другим, когда обращаешь внимание на детали. Вот жужелица бежит. И сколь значимым оказывается ее бег. Черное блестящее тельце с красноватым отливом. Продукт эволюции. Хищник. Решительный и беспощадный.