Черные яйца
Шрифт:
Саша про это прочел в одной книжке. «Mortal Combat» [2] называется. Прочел, как он любил, – не разрезывая, книжка удешевленная была, без обрезки. Там о поражении противника через уязвимые точки много интересного рассказывалось.
Бухарь, блин, про это тоже читал. Когда они после концерта Шаляпина сошлись, Бухарь все атаки так выстраивал, чтобы в точку ху-зна попасть.
А если человеку в ху-зна попасть, то, по древнекитайской философии, в нем пропадет и ху, и зна; ян станет инем, а желтый дракон сыграет похоронный
2
«Mortal Combat» – имеется в виду книга, новеллизация художественного фильма «Mortal Combat».
С Брюсом Ли, кто-то рассказывал, так было. Пришел к нему на тренировку дедушка какой-то. Спросили его охранники: кто ты? А я Ху-Зна, ответил дедушка. Ну дык, проходи, сказали охранники.
В общем, помер Брюс Ли.
Жаль, конечно...
Гарнитур был не новый. От Григорьева. Григорьев загородный особняк заново обставлял. Бери, сказал, Илья. Чисто французский. Знаешь, где он раньше стоял?
– Где, – спросил инспектор народного просвещения.
– А знаешь, где? – сказал Григорьев. – На улице Анжу, он стоял, в доме двенадцать. Понял, где он стоял? И у кого?
– Понятия не имею, – ответил Илья. Григорьев хохотнул.
– У торчка парижского одного стоял. А знаешь, с кем торчок тусовался?
– С кем, – спросил инспектор народного просвещения.
– С Нижинским.
– Со Славкой? Пургу гонишь, – не поверил Илья Александрович.
– Мамой клянусь, – сказал Григорьев. – Зуб даю. Сукой буду. Век воли не видать. Александрович, понюхай его, понюхай. В Париже чай был, знаешь запах ихний. Когда фонари зажигают. Это же блин, значит, кому-нибудь нужно, когда по Champs Elysees [3] иллюминация. Помнишь?
3
Центральная магистраль Парижа.
– Помнишь, – сказал Илья Александрович. И – незаметно так – нюхнул.
– Да ладно тебе, – сказал Григорьев. – Не в прогимназиях своих чай. На. – Он взял со стола лакированный китайский подносик с аккуратными, придирчиво кем-то отмеренными горками белого порошка.
– Поздно, – выдавил Илья, сморгнув заслезившимися глазами. – Поздно! Этот запах. Запах «Тонки-250» – злая штука, помнишь?
– Еще бы, – насупился Григорьев. – Только ты на людях-то об этом не болтай.
– Да ла-адно тебе, – протянул Илья. – И так все знают.
– О чем это, интересно, все знают?
– Да о нас с тобой, дураках. О Митрохе. Я вот как запах «Тонки-250» услышу, так все, сливай воду.
Сливай окислитель.
Сливай!!!
Отсечка!
– А помнишь, когда... ...когда носитель был уже доставлен на стол. И вот-вот должна была вертикализация состояться. И тут, мать его, течь открылась. На топливных баках первой ступени. По уму, надо было носитель на хрен со стола снимать и назад в монтажно-испытательный комплекс везти. А Самому неймется. В общем, плохо все было. Решили течь по корпусу заваривать. А страшно. Тут ведь как долбанет, мало не будет. Носитель-то – мама не горюй!
Главный
– Слушай, – усмехнулся Григорьев, – а у меня шрам на пальце, между прочим, до сих пор – во, смотри. Помнишь, обожглись с тобой?
– Это сильно, – сказал Илья. – Только помнишь ты, сколько там ребят-то полегло, да не с такими ожогами, а с реальными? А?
– Ты что, меня совсем за гада держишь? – заметил Григорьев помрачнев. Лицо у него раскраснелось – то ли от выпитой водки, то ли от гнева. – Ты что, Илья, забыл, как мы с тобой...
– Ничего я не забыл. Брось, Володя, извини, если ляпнул по пьяни что-то не то. Бывает... Сам знаешь.
– Илья... – Григорьев взял дрожащей рукой стопку. – Илья... Мы с тобой... Мы с тобой столько, мать его так, прошли, что нам нечего друг перед другом ломаться, да? Слушай, Илья... Я вот что думаю. Дети у тебя. Сыновья. Отличные парни. И у меня могли бы быть.
А ведь нету. Нету – хватанул я тогда рентген, ты же этой истории даже не знаешь, ты же демобилизовался уже. А я пахал. Служил, понимаешь. И не жалею. Из глаз Григорьева закапали слезы.
– Да, не жалею. Потому что честно служил. Но, Илья... Ты прости меня за то, что плачу я... Знаешь, как об этом вспомню, глаза сами работать начинают. Я же Рафинаду звонил тогда. У меня трубка была – прямая, с самим Рафинадом. Я же, Илья, крутым тогда уже стал. Большим. Настоящим. Так мне казалось. Рафинад мне сказал – никаких проблем, на Землю Санникова лети, увидишь такое, чего никогда не видел. Слетал. Посмотрел. Увидел. Теперь – все. До свиданья, девушки. Так что... – Григорьев потащил из кармана носовой платок. Уткнулся в него лицом. – Так что, Илья, гарнитур забирай и не парься. Мне он на хрен не нужен. У меня, ты же знаешь, все заработало, бабки льются, дом новый буду покупать... А на хрена?..
– Володя, ты не бери в голову, – тихо сказал Илья. – Ты успокойся, давай, как мужик, не в бабах счастье...
– Да ладно, Илья. Я все понимаю. Только, ты знаешь, смотрю я на тебя и страшно мне делается. Страшно за детей твоих.
– Почему? – искренне удивился Илья. – Что же такого случилось? Я же их в строгости держу... Учатся. Сашку – на юридический отправляю. Вовка – вообще мал, но успехи делает, однако...
– Не знаю, – тихо сказал Григорьев. – Не знаю, Илья. Все так. Все правильно. Только, поверь мне, страшно что-то. Какие-то новые во мне способности открылись. После Земли Санникова. Так что смотри – приглядывай за ними. Мой тебе совет.
– А чего тут смотреть, – весело сказал Илья. – Наливай давай, помнишь, как в молодости говорили, – панк или пропалк?
Панк или пропалк.
Саша всегда удивлялся, как грузчики умудряются проносить по их узкой, с тонкими деревянными перилами лестнице такую громоздкую мебель. И бока ее не поцарапать, и перила не сбить.
И вообще – зачем такую мебель-то делают? Нефункциональную. Ладно там – ящички, полочки, ну, тайнички какие там – это ясно. Но все эти завитушки, вся эта резьба, от которой одни проблемы только для грузчиков – это-то для чего?