Черные шляпы
Шрифт:
— Профсоюз не дает мне платить этим мордам достаточно — они едва концы с концами сводят — маленькие дети дома голодают — аренда замучила — передайте шляпу по рядам и помогите им!
И с учетом того, что плату в пять баксов «за столик» с них не взяли или просто забыли взять, хорошо подогретые слушатели передавали шляпу друг другу, наполняя ее долларовыми бумажками.
Уайатт смотрел на все это, восхищенный дерзостью этой женщины. «Хорошо сделано, Текс, — подумал он, — хорошо сделано».
Пока продолжался сбор пожертвований, Текс решила снова опробовать
— Поприветствуем босса, леди и джентльмены — Джонни Холидэя! — крикнула она, взмахнув своим красным «стетсоном». — Его папа — Док Холидэй, стоматолог, о котором вы, возможно, слышали, и это объясняет, почему дырки, появившиеся в этой точке меньше пары недель назад, не слишком его обеспокоили!
Ответом на эту шутку были смех и аплодисменты. Джонни встал и вежливо поклонился, а затем сел обратно.
— Вы также можете знать и лучшего спортивного репортера в городе… Я уверена, что он лучший, он мне сам это сказал. Он знал папашу Джонни много лет назад, когда они бывали в таких городках, как Додж-сити и Уичито, и, говорят, не хуже его обращался со стреляющими железками. Наш, манхэттенский, Бэт Мастерсон!
Бэт поднялся с места, ухмыльнулся и помахал рукой, наслаждаясь всеобщим вниманием.
Уайатт с ужасом понял, кто будет следующим. Он всегда ненавидел подобное внимание, публичность и шум. Он терпеть не мог свою известность за прошлые дела, для него всегда были важнее дела нынешние. Но для того, чтобы сделать нынешний бизнес, ему придется смириться с этими проклятыми условностями, чтобы сыграть ту партию, которую он сам себе раздал и в которой единственным тузом было его имя.
— А этот худощавый джентльмен, дети мои, тот человек, который вышел из перестрелки в О. К. Коррал без единой царапины, сам Лев из Тумстоуна, маршал Уайатт Эрп!
Он встал, окруженный белым сиянием, через силу улыбнулся, один раз кивнул и махнул рукой и тут же плюхнулся обратно на стул. Аплодисменты эхом отразились от стен, подобно автоматным очередям, которыми сыпал здесь Капоне. Многие из этих ньюйоркцев даже попытались завывать на манер индейцев и орать на манер ковбоев. И это было более глупо, чем даже песенка про «луковицы».
— Уайатт, — продолжила Текс, когда шум стих, — в гостях в «Холидэйс» до тех пор… ну, пока до него не доберется либо банда Клэнтона, либо возраст, кто первый, мы не знаем!
Снова смех и аплодисменты, снова Уайатт через силу слегка улыбнулся. Чтобы стать хорошей дичью, надо терпеть. Но вскоре луч белого прожектора вернулся на сцену, снова осветив Текс. Уайатт вышел из круга всеобщего внимания в буквальном
Наконец-то Текс выдала то, ради чего все это затевалось:
— И теперь у нас, у Холидэя, есть что-то новенькое. Для тех, кто хочет посидеть рядом с человеком-легендой, Уайатт устраивает дружеские партии в карты, всего через пятнадцать минут наверху, напротив столовой.
С этой первой ночи и в течение всей недели маленький бизнес Уайатта в арендованной им бывшей музыкальной комнате на первом этаже начал набирать обороты.
Основным элементом комнаты Уайатта для игры в покер, размером в половину кабинета Джонни, был покрытый зеленым сукном круглый стол, окруженный полудюжиной кресел. Его личное кресло было обито черной кожей. Из других элементов мебели была только обитая красно-черной парчой софа у правой стены, рядом со входом. Слева, позади спины раздающего, находился ряд закрытых ставнями окон. Камин, слева от раздающего, оставался незажженным, и тепло шло лишь от написанной маслом картины с обнаженной, прикрытой только распахнутой мантией девицей в золоченой раме, достойной того, чтобы свисать со стены позади бара «Лонг Брэнч» в Додж-сити. Куполообразный абажур над столом заливал комнату мягким желтым светом, вполне сочетавшимся с черными с золотом бархатистыми обоями, достойными борделя в Сан-Франциско.
Снаружи комнаты, двустворчатые двери которой были всегда открыты, стоял на вахте вышибала Гус, контролируя очередь на свободное место и выдавая номерки. Обычно два-три стула заранее занимали настоящие игроки, а туристам и дилетантам приходилось подолгу ждать своей очереди, чтобы удостоиться чести поиграть за одним столом с Уайаттом Эрпом (и заплатить за это право, проиграв пару сотен долларов).
Уайатт банковал и раздавал карты, и иногда играющие спрашивали сдающего, почему он не участвует в игре полноценно.
— Это не классическая игра в казино, — отвечал Уайатт. — Это моя игра, с постоянной моей раздачей. Моя только первая ставка, что обеспечивает множество возможностей для остальных. И никто не обязан играть.
Но большинство делали это.
Жетоны были белые — по пять долларов, красные по десять и синие по двадцать пять. Первой ставкой был красный. Предел повышения ставки был установлен в сто долларов, групповые ставки запрещены. Дружеская игра со ставками достаточно низкими для пьяных и достаточно высокими для настоящих игроков.
Игра шла в сдачу по одной. Уайатт знал, что многие его собратья считают стад в пять карт самой замороченной, научной игрой в покер, играл он и в стад в семь карт, намного более простой, но куда более интересный, наполненный возней с жетонами, вздымающимися столбиками от раздачи к раздаче.
Но Уайатт всегда предпочитал сдачу по одной, поскольку любил играть с людьми, а не с картами. В самом деле, в такой игре, ее ставках до сдачи и после, можно было догадываться о других картах, уже имеющихся у других игроков. Это были только намеки, но лица людей, их стиль игры обычно давали Уайатту всю необходимую информацию.