Чёрные перчатки

Башунов Геннадий Алексеевич

Нет, кое-кого Велион забыл. Тех, кого не любил больше всего – странствующих проповедников.

Религий на континенте было множество – какие-то призывали поклоняться единому богу, другие множеству, некоторые, самые мрачные, боготворили демонов. Некоторые религии, в основном языческие, просто существовали, не требуя поклонения всего мира. Другие призывали огнём и мечом истребить «еретиков» и «святотатцев». Обычно именно люди, проповедовавшие такие религии, и встречались могильщику на тракте.

Велион, старающийся не лезть в религиозные дела и не собирающийся поклоняться

какому-то богу или, если на то пошло – богам, не любил этих проповедников. Во-первых, за фанатизм в глазах. Во-вторых, за попрание чужого мнения, то есть – чужих религии. Конечно, порой встречались забавные дедки, рассказывающие занимательные истории про своих богов, но такое случалось весьма редко. К тому же, проповедник, голова которого маячила над сгрудившейся вокруг него толпой в пятьдесят-шестьдесят человек, был молод, даже чересчур – тотенграбер оценил его возраст лет на тридцать. Обычно проповедниками становились люди за сорок – по мнению людей, они знали, что такое жизнь, были умудрены опытом, а длительные скитания – или отшельничество – помогли найти им путь к истине. Но этого, кажется, молодость не смущала.

– ... и когда моя мать, старающаяся закрыть своим телом нас с сестрой, погибла, пронзённая мечом, - громыхал над трактом мощный голос проповедника, - я понял, что мне конец.

Велион сунул руки в карманы и приблизился к толпе, расположившейся на развилке, рядом с указательным камнем. Праздное любопытство, больше ничего. Но и могильщик может его испытывать, ведь и он когда-то был человеком.

– Давно? – поинтересовался тотенграбер у стоящего в хвосте толпы наёмника.

– Не-а, - буркнул тот. – Только начал.

– Рассказал только о том, как толпа солдат ворвалась в его деревню, - прошептал стоящий рядом мужичёк, по виду возница. – Ему тогда было шесть.

– Ага, - коротко ответил Велион.

– Но боги, тогда мне казалось, что боги, благоволили мне, - с чувством продолжил проповедник. – Солдат, убивший мою мать, схватил мою сестру и начал срывать с неё одежду.

– Вот так везуха, - прокомментировал кто-то в толпе. На него недовольно зашипели, но кто-то всё же хихикнул.

– Я, не понимая, что происходит, бросился бежать прочь из дома. Я выпрыгнул из окна и побежал через горящую деревню. Я видел, как убивают и насилуют моих соседей, как жгут их дома, ворую скот, растаскивают вещи. «Боги, - думал я, - за что вы обрушили на нас такое наказание?». Но боги молчали. По их попустительству резня продолжалась. Они испытывали нас, и мы не смогли пройти это испытание. Вот какие мысли мелькали тогда у меня в голове.

Я сумел выбежать из деревни. Воины, занятые насилием и грабежом, не замечали мальчишку, да и зачем он им? Я бежал, стараясь найти своего отца, кузнеца, подковывающего лошадей странникам. Он, отец, должен был изменить происходящее, защитить меня, мать и сестру. Но он не мог. Я нашёл его в луже крови на окраине деревни, с рассечённой головой и вывалившимся из глазницы левым глазом, по которому уже начали ползать мухи. В руках он сжимал свой кузнечный молот, но я думаю, что он просто не успел бросить его, чтобы просить

пощады. – В толпе недовольно загудели, оскорбление отца для многих было недопустимо. Но, поворчав, слушать продолжили. – Но я не бросился к его телу, повинуясь желанию найти защиту, а побежал дальше. Меня будто кто-то толкал дальше, выводил из горящей деревни.

И я вышел.

Не помню, что было со мной в первые дни. Самое важное, что меня не разорвали волки и не загрызли шакалы. Я бродил, голодный и уставший, не способный добыть себе хоть немного съестного. Я шёл, а после полз по нищей степи, где из воды можно найти только солончаки, не понимая, что делаю. Но я продолжал двигаться вперёд, призывая богов помочь мне. Но боги молчали.

«Боги! – кричал я. – Помогите мне!». Но боги молчали.

«Боги! – рыдал я. – Спасите мою деревню!». Но боги молчали.

Я полз, страдая от жажды и голова, и призывал богов, в которых родители учили верить меня с самого детства. Но те не откликались. Боги живут в каждом камне, в каждой песчинке, в капле дождя, и каждое из них и есть частица бога. Но бог, ни один бог, не откликался. Он не видел меня, не слышал, хотя даже во мне должен был жить гран бога. Я рвал ногтями грудь, надеясь, что моё страдание поможет достучаться до них. Я стенал, валясь в горячем суглинке, надеясь, что громкий голос поможет докричаться до них. Я даже разгрыз себе вены на руке, уповая на то, что жертва призовёт их, но всё без толку.

Боги не отзывались.

«Боги, где вы?», - кричал я, но ответа не следовало.

– Повторяется, - тихо вставил кто-то рядом с Велионом. – Дилетант.

– Как есть дилетант, - со знанием дела сказал рябой возница, сморкаясь на плащ стоящего впереди него пилигрима. – Стиль истории смешанный, ага. То из сказаний про Единого, то былина, то сапожник-алкаш байки травит.

– Я протягивал руки к небу, рыл пальцами землю, стараясь добраться хоть до одного бога. Но я не мог. И тогда я начал сомневаться.

«Боги благи, - думал я, - и всегда помогают людям. Но они не помогли ни мне, ни моим родителям, ни моей деревне. Боги наши братья, первые из равных, но кто же не поможет братьям? Боги спускаются на землю и говорят с достойными, но почему же я не достойный, ведь я не нарушил ни одной их заповеди?». Я продолжал ползти, иногда вставал и, пошатываясь, брёл, а боги всё не приходили. Я заламывал руки, моля милости, падал на колени, ползал на животе и целовал землю, но всё безуспешно. Я даже не видел ни единого их знака, только скудную степь.

Вскоре силы покинули меня, и я упал. Я лежал на горячей земле, и лишь какой-то засохший куст давал мне тень. Солнце нещадно жгло мою кожу, а горло было суше бедной земли, на которой я лежал. Я умирал, страдая, и ожидал помощи и милости богов. Но боги молчали. Не знаю, сколько это продолжалось, я видел рассвет и закат, но понял всё, когда солнце стояло высоко и жгло мою кожу.

«А может, - посетила в тот миг меня кощунственная мысль, - боги не существуют?».

Я сжался и зажмурился, ожидая кары небесной. Но её не последовало. И тогда я перестал бояться этой мысли.