Черняев 1990

Неизвестно

Эпизод с «пакетом» Примакова - для Хусейна (после его поездки туда). Шеварднадзе блокирует, ревнует. Поразительный факт. Я написал М.С. записку, он на ней резолюцию (но отрезал обидные для Шеварднадзе абзацы о ревности и пр.). Поручил Э.А. и Примакову срочно подготовить предложение о поездке Примакоава - Рим-Париж- Вашингтон. Но звонил позже Примаков: Шеварднадзе заблокировал предложение - «без меня, я в этом не участвую, американцы войну не начнут».

Между прочим, своей карьерой в политике Примаков во многом обязан Шеварднадзе, именно благодаря ему М.С. предпочел выдвигать его, а не Арбатова.

Вчера прошелся после работы по улицам.

Ощущение такое, будто я пережил свое время и просто ничего не понимаю вокруг. Злобная публика, потерявшая всякие критерии порядочной жизни. Редко-редко навстречу попадается нормальный москвич, тем более интеллигентное лицо. Суетностью и преступностью насыщена атмосфера города.

М.С. который уж день заседает в президентском совете и Совете Федерации. Опять руководил обсуждением нового варианта экономической программы. Не знаю, не знаю... От Шаталина он уже отшатнулся. « Жизнь, - сказал он мне, подняла эту красивую программу на воздуси». Теперь он в Верховном Совете будет отстаивать симбиоз или просто рыжковскую, хотя обещал «не делать из них компота».

При переходе от разрушительного этапа перестройки, когда его рейтинг летел вверх, к этапу «созидательному» М.С. совершил стратегическую ошибку (вопреки тому, что сам не раз провозглашал: высвободить, естественную логику развития общества, а не навязывать ему очередную схему). Теперь он пытается играть роль главного конструктора и архитектора нового общества. Но это уже невозможно в принципе, не говоря уже о том, что при всей его одаренности, не компетентен он для такой функции.

Я надеялся, что, став президентом, он воспользуется этим и поднимется «над» повседневным политическим процессом. А он, оказывается, имел лишь в виду получить возможность «руководить процессом». Гибельная нелепость. Хватается за все...: за партию, за парламент, за всякие комиссии, за сборы ученых и везде всем навязывает себя.

Едем, вроде, в Испанию 26-28 октября и во Францию - 28-29 октября.

Тревожно. И кажется все более бессмысленной моя старательная деятельность при Горбачеве...: во внешней политике уже сделано то, что дало перелом. Остальное - обуздать военных, вернее, выдержать, когда уйдет это поколение генералов.

17 октября 90 г.

Сегодня, кстати, роковая дата: 16 октября 1941 года паника в Москве. И именно в этот день, вчера, Ельцин произнес в Верховном Совете РСФСР речь. Это объявление войны Горбачеву. Смысл ее: президент изменил договоренности с Ельциным. Программа рынка, которую он предложил на Верховном Совете СССР, невыполнима. Это предательство России, и теперь ей, России, надо выбирать из трех вариантов:

1. отделяться (свои деньги, своя таможня, своя армия и т.д.),

2. коалиционное союзное правительство пополам: половина от Горбачева, половина от демократов, от России,

3. карточная система, пока не обвалится программа Горбачева. А там в хаосе разберемся, народ выйдет на улицу.

В 10 утра Горбачев собирает президентский совет. Не все даже успели прочитать речь Ельцина. Пошел разговор. А в моей «исторической» памяти - картина заседания Временного правительства в Зимнем Дворце в октябре 1917 года: Смольный диктует, в противном случае штурм.

Лукьянов призывал к жестким мерам. Его поддержал Крючков. Ревенко уклончиво за то же, добавив, между прочим, что Украина уже отвалилась, а после речи Ельцина пойдет цепная реакция и промедление смерти подобно. Академик Осипьян пространно анализировал, почему Ельцин выступил именно сейчас.

Только Шеварднадзе выступил против конфронтации и против того, чтобы М.С. выступил по телевидению с разгромом Ельцина. Медведев тоже призывал «продолжать законодательный процесс», не нарываться, не подыгрывать Ельцину, отвечая ему тем же, грубостью и угрозами. Рыжков бушевал: Сколько можно! Правительство - мальчик для битья! Никто меня не слушает. Я, председатель правительства, вызываю какого-нибудь чиновника, - он не является. Распоряжения не выполняются. Страна потеряла управление. Развал идет полным ходом. Все СМИ против нас. Все - в оппозиции. Даже ВЦСПС и партия тоже. А мы ведь сами коммунисты, шумел Николай Иванович, мы же от этой партии! «Известия» и даже «Правда» работают против нас. Надо вернуть нам хотя бы газеты, которые являются органами ЦК. А половину людей из телевидения прогнать.

Распутин выступил в этом же духе. Словом, все в испуге. И смешно, и горько, и постыдно было наблюдать этот высший ареопаг государства. Насколько мелкие люди в него входят, не в состоянии ни мыслить, ни действовать по-государственному. М.С. сидел и поддавался эмоциям, ярился, соглашался, что именно ему надо выступить сегодня же по телевидению и дать отпор.

Но вот 12 часов. Время, назначенное Горбачевым для встречи с Чейни (министром обороны США). Перешли в другую комнату. И Горбачева как подменили. Опять на коне, опять лидер великой державы, владеющий всей ситуацией, точно знающий, что надо делать, уверенный в успехе. Американцу рта не дал открыть.

Вернулся в комнату, где заседал Президентский совет. Там уже встали, начали расходиться. Ему на ухо что-то шепнул Лукьянов. М.С. обернулся к Шеварднадзе: «Эдуард, переноси некоторые заграничные поездки, а другие отмени вовсе, в том числе в Испанию, Францию»... Я опешил. Такой подарок Ельцину. Такая демонстрация потери власти и самообладания. М.С. пошел к себе через анфиладу. Его догнали и окружили Петраков, Шаталин, Игнатенко и я. Стали убеждать отказаться от выступления на телевидении. Он крыл нас всех подряд. «Я уже решил, этого спускать нельзя. Смолчу, что народ скажет? Это трусость, козырь Ельцину. Этот параноик рвется в президентское кресло, больной. Все окружение науськивает ему. Надо дать хорошо по морде».

Пошел дальше, к себе. Подскочил Игнатенко: «Анатолий Сергеевич, надо все это поломать». Мы вдвоем двинулись вслед за Горбачевым. Я говорю иронически: «Михаил Сергеевич, что - подготовку материалов к Испании остановить?». Он мне: «Зайди?». Игнатенко ринулся за мной. Оба навалились. Я говорю: «Чего испугались? Рыжков до того дошел, что запугивает: мол, дело приблизилось уже к тому, что в лучшем случае нас расстреляют, в худшем - повесят. А мне вот, например, не страшно. Ельцин шантажирует, блефует. Нет у него возможностей осуществить угрозу. Не из кого ему делать российскую армию, таможню и т.п. Вам надо подняться над этой очередной провокацией».

Стоит перед нами, молчит. Снял трубку. Шеварднлдзе не оказалось на месте. Дали Ковалева. Спрашивает: «Ты уже отбой послал в Париж и Мадрид?» «Нет еще», - отвечает Ковалев. «Повремени».

Убедившись, что он не сделает глупости, не откажется поехать в Мадрид, мы с Игнатенко опять завели речь о выступлении на телевидении. В конце концов он позвонил Лукьянову и обязал его это сделать вместо себя.

19 октября 90 г.

Как мы были правы с Игнатенко, что повисли на М.С. и отговорили его давать отпор Ельцину по ТУ в тот же день.