Черно-белый танец
Шрифт:
Снимок утвердили на редколлегии. Цензор дотошно проверил: не засекречена ли ракета, разрешены ли съемки на территории данного ракетного дивизиона? Все оказалось в порядке, снимок поставили в номер… И только когда газета вышла, изумленные журналисты (а вместе с ними и сотни тысяч читателей) увидели, что на одной из берез на переднем плане крупно, отчетливо вырезано слово из трех букв!…
Однако, несмотря на подвохи, работа дежурного по номеру считалась синекурой. А, главное, в день дежурства можно было отоспаться – раньше часа в типографии «свежим головам» делать нечего. А Арсений зачем-то в контору приехал…
И только приглядевшись к списку «свежих голов», он заметил, что
Арсений вошел в отдел. Здесь, в каморке с видом на помойку царил смешанный запах курева, лежалых бумаг, портвейна и похмельного дыхания. В отделе уже сидели двое сотрудников – старшие товарищи, пятидесятилетние монстры, съевшие на ниве советской журналистики половину зубов: Вадим Ковалев, борода лопатой, и Юрий Черкасов – маленький, непричесанный, в криво висящих на носу очках. Оба курили «Беломор».
– Здавствуйте, товарищи, – поприветствовал старших коллег Арсений.
– Здравствуй, коль не шутишь, – зычным басом ответил редактор отдела Ковалев.
– Вообще-то это не я пришел. Это – мое привидение. Меня, вы можете считать, сегодня здесь нет. И за кофе я не побегу. И отклики читателей править не буду. Я сегодня, оказывается, в типографии дежурю. Какая-то сволочь со мной поменялась – и даже мне ничего не сказала.
Ковалев с Черкасовым переглянулись.
– О, тебе повезло, – усмехнулся один.
– Эта твоя «какая-то сволочь» знала, когда дежурством меняться, – добавил второй.
– А что? – удивленно воззрился на старших товарищей Арсений.
– А ты догадайся, – сказал Ковалев.
– Не догадаешься, побежишь за кофе, – добавил Черкасов.
– Вообще-то лучше, – подхватил первый, – за портвейном по такому случаю сбегать, но… Не догадался?
– Нет, – недоуменно проговорил Арсений.
– Тогда бежишь за кофе, а не за портвейном. А то пришьют еще партийное дело – почему отмечаем кончину дорогого и горячо любимого вождя, – и Ковалев заржал, запрокинув бороду.
– Что, помер?! – воскликнул Арсений и почувствовал, как его лицо помимо воли украшает радостно-идиотская улыбка. – Ну наконец-то!
– Слава богу, догадался, – снисходительно прокомментировал Ковалев, почесывая шею под своей бородой-лопатой и подмигивая товарищу.
– Да, Сеня, сидеть тебе сегодня в типографии, пока рак на горе не свистнет, – подхватил Черкасов.
– Теперь ты понял, – спросил Ковалев, – отчего с тобой дежурством поменялись?
– Да, – иронически поддержал коллегу Черкасов, – у того, кто с тобой поменялся, политическое чутье оказалось тоньше, чем у тебя, товарищ Челышев. Учись, студент, как надо выкручиваться из щекотливых ситуаций.
– Мы сами тебя научим, – заржал Ковалев. – Если ты захочешь. А за учебу – плата. Вон, бери деньги и беги за кофе. Добавишь тридцать копеек своих, – и он подвинул по столу в сторону Сени горку гривенников, пятиалтынных и двадцатикопеечных монет. Были в ней даже пятаки.
– Куда бежать, знаешь? – вопросил Черкасов.
Еще бы Сеня не знал, куда бежать! В Москве имелось только два места, где можно было купить свежий кофе в зернах: чайный домик на улице Кирова и ГУМ. До ГУМа было ближе. К тому же там практически никогда не было очереди (четыре-пять человек не в счет). В ГУМе продавщица безропотно молола свежекупленный кофе (в огромном агрегате, похожем на бетономешалку).
Рассовав горсти мелочи в карманы (сто
В то же самое время, как Арсений Челышев шел по улице Двадцать пятого Октября к ГУМу, менее чем в километре, на Старой площади, начинался внеочередной Пленум центрального Комитета партии.
Егор Ильич Капитонов, старик, занял свое место – вдалеке от сцены, на одном из последних рядов. Он был лишь кандидатом в члены ЦК КПСС, и избрали его совсем недавно – года не прошло. Потому и место его в зале пленумов ЦК находилось чуть не на галерке. Сдержанно, сохраняя скорбное выражение на лице, Егор Ильич поздоровался с соседями по креслам. Обменялся кое с кем крепким партийным рукопожатием.
Легкий гул разносился по залу – гул от многих мужских голосов. Но, в отличие от театральной премьеры, он был не предвкушающий, радостный – а тяжелый, хмурый. Ни смешка, ни шутки, ни тени улыбки. Не положено. Люди обменивались рукопожатиями, хлопали сиденьями стульев, садились – и с каждой минутой звук становился все тише, тише, тише… И, наконец, замер совсем.
Егор Ильич сидел, откинувшись на спинку, полуприкрыв глаза. От волнения слегка посасывало под ложечкой. В коридорах, кулуарах носилось, что уже – все решено. Имя Преемника витало в воздухе (хотя при этом никем не произносилось вслух). Егор Ильич ставил на другого, и принадлежал к группировке другого. И, кажется, не угадал… Однако он не спешил унывать. «Решили они вчера на Политбюро – но потом могли и перерешить. Сегодня же ночью. Или утром – прямо перед Пленумом. Мало ли у кого появятся дополнительные аргументы. Мало ли кто возьмет да и переметнется в последний момент. Один или, тем более, два голоса членов Политбюро могут все решить. Главное: кого поддержит армия и Комитет. Вроде бы Комитет – за молодого Горбачева, а армия – за старика Романова. Так что… Мало ли… Как это Черчилль о кремлевских интригах говорил? „Схватка бульдогов под ковром“. Под ковром оно и есть… И никто ничего не узнает, пока из-под ковра не вылезет довольный победитель…»
В зале было тихо. Сейчас будет объявлено решение, за которое Пленуму останется только проголосовать.
Так кто же? До вчерашнего дня шансы считались равны. Кто? Неприлично молодой Горбачев, нервный ставрополец-провинциал?
Или ленинградец Романов, твердый, непреклонный, тертый, по-сталински партийный?
Последние два года борьба за верховную власть в стране шла с переменным успехом. Вроде бы Андропов, умирая год назад, завещал свой трон молодому Горбачеву… Но тогда у власти вдруг оказался Черненко. Говорили, что он стал генсеком только потому, что силы Романова и Горбачева в феврале восемьдесят четвертого оказались равны. И Горбачев, когда понял, что ленинградца ему не одолеть, вдруг сам предложил в генсеки компромиссную фигуру Черненко. А его соперник Романов – на смертельно больного Черненко согласился. Потому согласился, чтобы, пока тот помирает, успеть перетащить на свою сторону колеблющихся членов Политбюро. На то же самое рассчитывал и Горбачев…
Весь этот год «схватка бульдогов под ковром» шла с переменным успехом. Говорили, что если бы Черненко помер в сентябре восемьдесят четвертого – на трон взошел бы Горбачев. А если бы в декабре – первым человеком в стране стал бы Романов… А сейчас?
А, может, сейчас опять, как и год назад, в борьбе за власть случится ничья? Пат? Может, Горбачев с Романовым опять согласились на компромиссную фигуру? И лидером партии и страны станет, например, московский хозяин, маленький человек с лицом больного печеночника, – Гришин?