Человек в тумане

Садкович Микола

–  Война есть война. Она никого не щадит. Я думаю, что лучше всего дать знать о нашей силе и немцам, и русским, тогда они должны будут воздержаться.

–  Вы едете из Виндзора, сэр?

–  Да...

–  Удалось ли вам поговорить там с кем-либо, кроме королевы?

–  Не понимаю...

–  Я хотел выяснить, кто же в конце концов сказал, что русские собираются нас бомбить?

–  А вы сомневаетесь в этом?

–  Нет, я просто боюсь, что наша собственная ракета упадет на мой стол во время ленча и перебьет всю посуду.

–  Наша? Английская?

–  Ну да, или американская, разницы тут не будет. Мы не знаем, куда они полетят, ведь они "самоуправляемые".

–

 Сколько бы вы ни спорили, джентльмены, а они действительно "самоуправляемы". Какие-то подлецы решают за нас, кого и как убивать.

–  Ну, положим, ни один англичанин не одобряет убийства.

–  Кроме тех, кто сам убивает... Я говорю не о рядовых налогоплательщиках, эти тратятся только на памятники для родных, и все.

–  Эй, эй, здесь не политический митинг. Мы вышли в поход только против ядерных баз...

–  Да, мы вообще не хотим войны, ни горячей, ни холодной.

–  Ладно, довольно политики. Пожалуйста, становитесь, отдых окончен, становитесь, пожалуйста.

Как только приказ становиться в ряды докатился до миссис Гартман, Пегги побежала с высокой обочины вниз к асфальту, едва не попав под проходящий мимо открытый автомобиль с двумя мужчинами впереди и двумя нарядными женщинами в темных очках на заднем сиденье. Миссис Гартман успела схватить девочку за руку. Автомобиль осторожно пробирался среди участников похода, разыскивающих свои "шестерки".

Женщины в темных очках с любопытством оглядывались по сторонам, тихонько обменивались замечаниями Миссис Гартман задумчиво смотрела им вслед.

–  Мама, - спросила Пегги, - а почему они на автомобиле, а мы пешком?

Смешно, но этот надоедливый вопрос не раз задавала сама себе миссис Гартман. Сейчас почему-то он показался уместным. Простой вопрос об утвердившейся несправедливости...

–  Это какие-либо лорды? - шепотом допытывалась Пегги.

Нет, это не лорды, к лордам у миссис Гартман нет никаких претензий. Ни к ним, ни к их женам, вообще к старым аристократам или потомственным богачам. С этим уже ничего не поделаешь. Ну, еще там знаменитые киноактрисы, было бы даже как-то неудобно им просто ходить по улицам... Но вот эти выскочки, мужья которых только недавно произносили горячие речи на профсоюзных собраниях или на конференциях лейбористов. Только во время войны и после, в период так называемого "восстановления" партия лейбористов подняла их на несколько ступеней общественной лестницы. Скорее всего за то, что они хорошо говорили о необходимости улучшить жизнь рабочих, о равноправии и демократии.

Речь идет не о мужьях. Может быть, они даже неплохо справляются с порученным делом, много работают, им надо экономить время и силы... А что вы скажете об их женах? Они-то научились работать не больше, а меньше. Только теперь надо с ними считаться, словно ум и должность мужей передалась им автоматически.

–  Мамочка, что же ты молчишь? Ты не знаешь, кто это?

"Раньше я встречала их в обыкновенном автобусе, - думала миссис Гартман, - в крайнем случае они брали такси. Попробуйте сейчас предложить такой даме этот простейший способ передвижения. Ого! В театре они занимают отдельную ложу и постепенно убеждают себя в том, что директор театра и большинство актеров не всегда в состоянии разобраться в своем искусстве, раз они так часто обращаются за советом прежде всего именно к ним, а потом уже интересуются мнением мужей.

Дома они держат прислугу и кричат на нее, словно в детстве их только этому и учили... Они стыдятся своих старых матерей, сохранивших привычки простой, небогатой семьи. Впрочем, иногда, когда это наиболее удобно и выгодно, они не прочь поговорить об идеях свободы и демократии.

Конечно, их мужья говорят об этом чаще и лучше. Но вот я хочу понять, - про себя рассуждала миссис Гартман, - чем я хуже их жен? Нет, в самом деле, я моложе многих из тех, о ком сейчас думаю, даже красивей. У меня лучше фигура и цвет кожи. Это видит каждый. Не знаю, умнее ли я, но образованней наверняка. С некоторыми из них я училась и хорошо помню, как еще девчонками они завидовали мне. Выходит так, что теперь я завидую им. Завидую потому, что их мужья на высоких постах, и это решило все - красоту и ум".

–  Мама, - тихонько спросила Пегги, - когда ты выйдешь замуж, у нас тоже будет автомобиль?

Миссис Гартман промолчала и подумала:

"С тех пор, как они послали моего Стенли в Корею, я ни разу не ездила на автомобиле... Конечно, я стала хуже. Кухня и стирка белья не улучшают ни фигуру, ни характер... Даже Пегги это заметила. Как-то она спросила:

–  Правда, ты была очень, очень красивая?

–  Разве теперь я не нравлюсь тебе?

–  Что ты, мамочка, ты мне всякая нравишься, даже если станешь такой, как миссис Чайник.

–  Миссис Чайник?

–  Ну да, дядя Джек прозвал так одну важную леди с длинным носиком. На ней столько одето теплого, дядя Джек говорит, как на чайник, когда боишься, что он остынет раньше, чем понадобится. Она совсем некрасивая.

–  Значит, я пока все же красивей?

–  В миллион раз, мамочка, - сказала Пегги, - и умнее и лучше!

"Да, - подумала тогда миссис Гартман, - а остыну, вероятно, значительно раньше... Где же справедливость?"

Ох уж эти английские женщины. До чего они только не додумаются.

Первая остановка внесла некоторые изменения в колонну. Люди перезнакомились, обнаружили незамеченных вначале соседей или коллег по работе. Понадобилось некоторое время, чтобы найти полных единомышленников, согласных не только с общей идеей, но и с деталями ее осуществления. Образовались новые шестерки, новые компании. Маленькая Пегги набрала столько апельсинов и конфет, подаренных ей новыми знакомыми, что не могла их удержать в своих руках. Она роняла плоды, апельсины катились по асфальту, их подбирали и с шутками возвращали девочке вместо одного по два и три. Нашлись и такие дяди, которые по очереди несли девочку на руках, совсем растрогав неожиданно похорошевшую миссис Гартман.

Стороной пробирались шустрые, набитые до отказа пассажирами автомобили отправляющихся на пикник лондонцев. Гудели большие пестрые, в яркой росписи реклам, фургоны торговцев. Обогнав колонну, они захватывали выгодные позиции, расставляли складные столы и стулья, бутылки сладкого "оранжа", "кока-кола" и светлого пива. Жарили на электрических плитках "бэкон энд эггс". Манящий запах традиционного английского блюда и музыка усиленных магнитофонов призывали путников задержаться.

Колонна двигалась мимо, но предприимчивые торговцы не сдавались. Сложив реквизит походных кафе, они снова устремлялись вперед, чтобы через одну-две мили снова раскрыть свои соблазны. Фотографы, операторы кино и телевидения, то забегая вперед, то врезаясь в самую гущу, выискивали наиболее интересные объекты. Им охотно помогали, понимая, что они, как и торговцы, делают свое дело, свою работу, и это нельзя не уважать. Разве что к шныряющим газетным репортерам, явно ждущим оплошности или скандала, относились насмешливо. Пока еще им не удавалось отщипнуть свою долю удачи. Пока все шло хорошо, хотя мысль о возвращении уже шагала с кем-нибудь рядом. Но таких было мало. Пока еще таких, можно сказать, совсем не было. Один или два человека. Что такое один человек для огромной колонны людей, принявших решение?..