Чаша и крест
Шрифт:
Фрейлина быстро наклонилась и протянула руку, но не сумела поймать письмо. Скользнув у нее между пальцев, оно порхнуло по воздуху и упало на пол, прямо к моим ногам. Я подняла лист бумаги и заметила, что он был исписан латинскими фразами.
— Джоанна, я с большим удовольствием поговорила бы с вами, но мне нужно поскорей закончить с письмами, — сказала Гертруда. — Вы не возражаете?
А что тут можно возразить, все правильно. Но меня смутил ее тон: Гертруда проговорила это довольно резко, даже раздраженно. Нет, конечно, маркиза не сердилась на меня, просто у нее слабые нервы. И еще она упорно смотрела на письмо, которое
— Что вы, что вы, извините за вторжение, — ответила я и протянула письмо Констанции. Та быстро схватила его и сунула в коробку. — Значит, до завтра?
Интересно, что так испугало Гертруду, думала я, шагая по длинным коридорам, освещенным прикрепленными к стенам свечами (путь к спальне показался мне на этот раз страшно длинным). Почему она внезапно так разнервничалась? Вряд ли из-за этого письма. Я успела прочитать только одну фразу: «de libero arbitrio». В переводе это значит «по своей доброй воле».
Но что-то в этой фразе задело меня. «По своей доброй воле»… Где-то я это уже слышала. Я стала вспоминать разговоры, происходившие сегодня, а потом и в предыдущие дни. Нет, вроде бы в последнее время нигде ничего подобного не звучало. Или я ошибаюсь?
И только уже посреди ночи, когда один беспокойный сон сменялся другим, я вдруг вспомнила. И, задыхаясь, села на постели.
Эти самые слова я услышала десять лет тому назад: сначала от сестры Анны («Простите меня, леди Стаффорд, но сестра Элизабет сказала, что собирается побеседовать с Джоанной с глазу на глаз. И то лишь в том случае, если девушка сама захочет этого, по своей доброй воле, а не по принуждению»), а потом — от сестры Элизабет Бартон. «Если со мной что-либо случится, ты должна пойти ко второму и к третьему провидцу, только так ты получишь полное пророчество, — вот что сказала мне в тот памятный день монахиня. — Хорошенько запомни, что ты должна совершить. Но только по своей доброй воле. Когда третий провидец предскажет тебе будущее, ничего остановить уже будет невозможно. Пути назад просто не будет».
10
— Ну что, госпожа Риотсли, как успехи вашего мужа, подыскал он невесту для короля?
В комнате, где дамы собрались на прием у Гертруды, раздался дружный смех. Сама госпожа Риотсли, толстая и некрасивая, покачала головой, как бы отказываясь отвечать.
Сесилия, дама, которая задала этот вопрос, была гораздо моложе и привлекательнее жены господина Томаса Риотсли, королевского посланника. Она пригубила бокал сдобренного специями вина, изобразила на лице печаль и сказала:
— Только, пожалуйста, не подумайте, что мы собираемся выведать у вас тайны королевского совета. Но посудите сами — что нам делать? Вот уже целый год мы живем без королевы. Поймите, это просто невыносимо. Нам скучно без постоянной борьбы за благосклонность государыни. Я уж не говорю про новые должности и новые возможности, которые откроются перед нами с появлением у короля супруги. Все мы молимся, чтобы его величество наконец женился в четвертый раз, и сделал это как можно скорее.
Все снова рассмеялись, а Сесилия смущенно и обескураженно захихикала, словно не в силах совладать с собой и удержать слова, которые, казалось, сами срываются у нее с языка.
Я же, сидя в этой самой красивой комнате особняка «Алая роза», старалась сосредоточиться и слушать не досужую болтовню, а песню,
Все здесь было прекрасно, и я бы с удовольствием провела в этой комнате вечер, если бы только могла остаться тут в одиночестве.
На подобного рода сборищах я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но Гертруда уверила меня в том, что ее подруги — все сплошь женщины образованные, набожные, добрые и сердечные.
— Мне кажется, Джоанна, что сегодня вы найдете себе настоящих друзей… друзей на всю жизнь, — говорила она, пожимая мне руку, когда мы вместе направлялись в музыкальную комнату.
В ответ я едва смогла выдавить из себя улыбку. Здравый смысл говорил, что слова «de libero arbitrio», которые мой взор накануне случайно выхватил из ее письма, были всего лишь совпадением, не более того. Но что-то подсказывало мне, что доверять Гертруде не стоит, а потому я не стала рассказывать ей про видения в большой зале. Пожалуй, пока будет лучше держать все свои переживания и подозрения при себе.
— Позвольте представить вам кузину моего мужа, госпожу Джоанну Стаффорд, — объявила Гертруда.
На меня обратилось семь пар любопытных глаз. Женщины разглядывали меня от макушки до пят, оценивая мое парчовое платье, которое на самом деле было не мое, а также головной убор и драгоценности.
Возраст собравшихся был самым разным: от совсем еще юной, похожей на девочку Сесилии, нежная кожа которой напоминала молоко с медом, до графини Элизабет, пожилой дамы с лицом, испещренным глубокими морщинами. Рядом с Сесилией сидела леди Кэрью, или леди Си, как ее все называли. Она то и дело с глубокомысленным видом упоминала своего мужа, сэра Николаса Кэрью, придворного, который, очевидно, пользовался немалым расположением короля. Переходя от одной дамы к другой и пожимая им руки, я чувствовала сильное смущение: их показное радушие было насквозь фальшивым, и от него веяло холодом, как от побитого морозом пастбища.
Все гостьи Гертруды сидели парами, кроме одной, расположившейся подальше от музыкантов. На лице ее, как приклеенная, застыла улыбка. Женщина была примерно того же возраста, что и сама Гертруда, которая ласково называла ее леди Ар. Глаза у нее были серые, широко поставленные, а кожа белая, как мрамор, и, казалось, светилась изнутри; однако свечение это было лишено свежести, словно скорлупа яйца, которое долго хранили в буфете. В профиль в леди Ар не было ничего такого особенного. Но когда она повернула ко мне мраморное лицо с огромными глазами навыкате и застывшей ослепительной улыбкой, обнажившей безукоризненные зубы, мне вдруг показалось, что я вижу совсем другую женщину.