Час ноль
Шрифт:
Чем больше старел Хесс, тем веселее казалась ему жизнь. Он и Бах Питтер, его друг, были неразлучны, вместе состарились. Восхищение Баха Питтера Хессом оставалось незыблемым, с годами оно как будто даже возросло. Если нужно было выяснить мнение Хесса по тому или иному вопросу, то с таким же успехом можно было спросить Баха Питтера. Они и внешне походили друг на друга, словно супруги, долго прожившие в браке.
О вновь проснувшейся жажде жизни у двух неугомонных стариков мог кое-что порассказать вахмистр Вайс. Он приехал в деревню в тысяча девятьсот тринадцатом году, и с самого начала ему пришлось страдать от этой дурацкой крестьянской привычки — особенно этим отличался Хесс — принимать часть за целое, а стало быть, его самого — за всю Пруссию. В глазах Хесса именно вахмистр Вайс нес ответственность за его тяжелые рекрутские годы в Познани,
Вахмистру Вайсу не правилось быть полицейским. У него была привычка, разговаривая с людьми, не замечать их, а смотреть куда-то вдаль и ввысь, словно внутреннему его взору открывалось в тот миг прусское государственное устройство или, скажем, новый закон о возрождении чиновнического сословия. В действительности же вахмистр Вайс видел, что сидит в тихой часовой мастерской, с лупой в глазу, окруженный тиканьем бесчисленных часовых механизмов, а жена в соседней комнате принимает заказы у многочисленных клиентов. И на обоих белоснежные халаты.
Одним из немногих, кто не позволял не замечать себя, был Хесс. Когда, бывало, Фриц Хесс, сверкая свиными глазками из глубин морщинистого лица, уставится на вахмистра, все эти дали и выси исчезали, и вахмистру Вайсу начинала лезть в голову всякая ерунда вроде того, что огромные выпуклости Хессовых кожаных полусапог полые, он начинал сожалеть, что этот Хесс ни к чему в мире не испытывает уважения, что крестьянин этот — анархист, что, в сущности, все коренные жители этой деревни — анархисты.
Но как бы то ни было, бургомистры и члены общинного совета сменялись, а он, Вайс, оставался. Вплоть до треклятого марта сорок пятого года, когда его, добросовестно исполнявшего свои обязанности на протяжении четырех периодов германской истории, при самых разных вышестоящих начальниках, отстранили временно от должности. Правда, уже в июне этот коммунист добился, чтобы его вновь приняли на службу и разрешили носить форму (только без эмблем его недавних хозяев), но та рана, которую оставили эти недели в душе вахмистра Вайса, не могла затянуться так скоро.
Фриц Хесс и его приятель, понятно, зубоскалили по этому поводу. Авторитет, окружавший вахмистра Вайса с незапамятных времен, перестал для них существовать. Пока Вайс был временно отстранен, он почти не показывался на улице. И в немалой степени из страха перед этим Хессом. Даже теперь, когда он снова надел форму, оба насмешника, едва завидев его, весело хихикали, смеялись во весь рот, обнажая черные пеньки сгнивших зубов; точно две старые бабы, они даже позволяли себе щупать сукно его формы.
Все это зашло так далеко, что Леа Грунд вынуждена была поставить вопрос на заседании главного комитета. Не годится, чтобы член высшего демократического органа в деревне подрывал престиж исполнительной власти в такой мере, чтобы об этом уже говорила вся округа, и кое в чем другом тоже подавал бы примеры, мало достойные подражания. Все, естественно, поняли, что она имеет в виду: особое пристрастие старого Хесса к мешочникам.
Леа намекала на игру, которую он вел с этими несчастными людьми. На то удовольствие, с каким он отворял дверь дома и выходил к терпеливо дожидавшимся у порога — этому набежавшему отовсюду сброду. На его наполеоновский жест, каким он обеспечивал тишину и водворял на место тех, кто лез к нему особенно нетерпеливо. На высокомерную снисходительность, с какой он дозволял демонстрировать ему принесенные вещи. На грозное высокомерие, с каким он отстранял невестку, которая приотворяла чуть шире входную дверь и заклинала его: «Отец, прошу тебя». Ну и конечно, на ту безжалостную дотошность, с какой он рассматривал товар, отбирая лишь наиболее достойное внимательного изучения. На суровость, с какой он в конце концов переходил к главному вопросу: что же они хотят получить за весь этот хлам. А потом ничего не брал. У него у самого ничего нет, говорил он.
Вахмистр Вайс был прав. Если за крестьянами
Фриц Хесс был широко известен в округе как наиболее хладнокровный, к тому же нелегальный забойщик скота. Однако еще со времен первой мировой войны, когда на забой были введены ограничения, и вплоть до этого дня вахмистру Вайсу так и не удалось схватить его с поличным. А это было чем-то уже вовсе непереносимым. Он чувствовал, что крестьянин этот унижает его, ставя под сомнение его способности. Но мы уже никогда не сумеем выяснить, почему именно теперь Вайс вообразил, будто сумеет наконец уличить Хесса, теперь, когда кругом царила полная неразбериха и его авторитет, а стало быть, и его шансы на успех были ничтожны, как никогда прежде. Впрочем, не исключено, что именно потрясение, пережитое в связи с временным отстранением от должности, заставило его пойти на такую крайнюю меру. Вахмистр Вайс переоделся в штатское, нацепил кепку, в каких обычно ходили спекулянты, а на один глаз, что было, пожалуй, уже лишним, наложил черную повязку. Сделавшись таким образом неузнаваемым — так ему по крайней мере казалось, — он смешался с толпой, осаждавшей дверь Хессова дома; в кармане у него лежала самая цепная вещь из его скромного имущества — серебряные карманные часы, врученные ему лично начальником окружного управления полиции Штроткётером по случаю двадцатилетия беспорочной службы.
Чтобы мешочники не осаждали его постоянно, старый Хесс кое-что придумал. На двери дома он повесил табличку: «Сейчас вернусь». Дождавшись, когда у входа соберется достаточная толпа, он разделывался с этим сбродом крупными партиями. Конечно же, он сразу узнал человека с черной повязкой на глазу и в спекулянтской кепке.
Стон, исполненный надежды, раздался над толпой, когда Хесс появился в дверях. Однако поначалу Хесс, бросив взгляд на человека в спекулянтской кепке, угрюмо заверил, что ему ничего не надо, точнее, что у него нет ничего на обмен, так как он вынужден сдавать все по государственным поставкам, потом, впрочем, он смягчился, согласившись кое-что посмотреть: швейные иглы, ковровые дорожки, пуговицы, сигареты, презервативы, столовое серебро, скатерти, мыло, ювелирные изделия, нитки, фарфор, каминные часы.
Невероятно, него только не было на свете! Чего только не водилось у этих самых горожан! А у него, у Хесса, не было ни каминных часов, ни столового серебра, а уж кто, как не он, вкалывал всю жизнь, ломал спину, это же сразу видно. Но поглядеть на все это краешком глаза он может, хотя ему нечего, ну совершенно нечего, предложить в обмен.
Между тем он приблизился к человеку в спекулянтской кепке. Этот тип предложил ему карманные часы. Окружающие облегченно вздохнули. Похоже, новичок. За карманные часы сейчас и в самом деле ничего не получишь. Удивительно, но Хесс заинтересовался именно этими часами. Он счел их достойными внимания, к полному изумлению окружающих, нерешительно называвших возможную цену, стремясь помочь явно неопытному человеку в спекулянтской кепке. Ситуация, вообще говоря, была вполне мирная, настолько мирная, что все с интересом переключились на свинью, неожиданно выскочившую из-за сарая, за свиньей бежал человек в резиновых сапогах и резиновом переднике, с топором в руке. Свинья выскочила из-за сарая, уши торчком, человек в сапогах — за ней, она описала дугу и снова скрылась за сараем, вслед за ней скрылся и человек с топором.
Все это произошло в секунду, люди даже не уверены были, видели ли они все это на самом деле, они продолжали начатый разговор, но вдруг разом все замолчали: да разве они видели свинью?
— Часы меня заинтересовали, — сказал Хесс и поднялся по лестнице к двери.
Человек в спекулянтской кепке двинулся следом. Вместо того чтобы кинуться тут же за сарай и добыть наконец вещественное доказательство, вахмистр Вайс, словно на поводу, проследовал за старым Хессом по ступенькам наверх, вошел сначала в кухню для скота, потом в обычную кухню (часы ведь были у Хесса, нельзя же, чтобы он исчез с ними), позволил провести себя по коридору, удаляясь все дальше от места преступления, и вошел сначала в общую комнату, а потом наконец в залу.