Час ноль
Шрифт:
Мать-настоятельница была дочерью известного на всем среднем Мозеле виноторговца, ростовщика-душегуба.
— Но что, собственно, произошло? — заикнулся патер Окс. — Я вообще ничего не понимаю.
— Так я и думала, — сказала мать-настоятельница презрительно, снова переходя на немецкий. — Вы и в самом деле ничего не понимаете, и прежде всего в герундии и аблативе. Но как бы там ни было, у меня была очень интересная беседа с господином Кранцем. Речь шла об оконном стекле для нашей часовни.
— И кое о чем другом, — сказал Кранц.
— О десяти квадратных метрах оконного стекла, — уточнила мать-настоятельница.
— О пяти, — поправил Кранц.
— О семи, —
Кранц приподнял плечи и взглянул ей прямо в глаза.
— О шести, — сказала мать-настоятельница, — и о двадцати пяти кельях обители.
Плечи Кранца вернулись в прежнее положение.
— Итак, господа, — сказала мать-настоятельница. Она в последний раз взглянула на Кранца. — Всего хорошего, господа.
IV
О, возьми мою руку, Уолт Уитмен!
Какое мельканье чудес! Какие краски и звуки!
Какая цепь бесконечных звеньев, каждое связано с другим!
Каждое слито со всеми, каждое вместе со всеми владеет землей.
Я вижу города земли, я живу в них, какой бы то город ни был.
Я — истинный парижанин.
Я — житель Вены и Петербурга, Берлина и Константинополя.
Я поселяюсь в Аделаиде, Сиднее, Мельбурне.
Я в Лондоне, Манчестере, Бристоле, Эдинбурге, Лимерике.
Я в Мадриде, Кадиксе, Барселоне, Опорто, Лионе, Брюсселе, Берне, Франкфурте, Штутгарте, Турине, Флоренции.
Я на улицах Москвы, Кракова, Варшавы — или еще на север — в Христиании, или Стокгольме, или в сибирском Иркутске, или где-то в Исландии.
Я опускаюсь на все эти города и вновь поднимаюсь.
Всем, всем от имени Америки Я протягиваю высоко поднятую руку, подаю знак, Чтобы он был виден вечно повсюду, Из всех городов и селений, из всех жилищ человека [22] .22
Уитмен, Уолт. Salut au Monde! — Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.
Вернер Хаупт вел урок географии. Окна были раскрыты, с сосулек, свисавших с крыши, капала вода, и они ярко блестели на мартовском солнце, чирикали воробьи.
Хаупт преподавал еще биологию и латынь, а иногда даже и свои собственные предметы. Учителей было всего шесть человек, и фактически не так уж много они делали, разве что поддерживали обучение на каком-то приемлемом уровне. Новых учебников не было, старые они использовали лишь выборочно, многие тексты Хаупт задавал ученикам списывать с доски. Не хватало бумаги, чернил, ручек, карандашей. В конторе бургомистра он раздобыл несколько списанных в архив дел, обратную сторону бумаг можно было еще использовать. О домашних заданиях или классных контрольных можно было говорить весьма условно, так что ученики получали от занятий неведомое доселе удовольствие.
О единстве педагогического метода тоже можно было говорить весьма условно. Трое из шести учителей давно уже перешагнули возрастную границу и преподавать согласились лишь после долгих уговоров, это были старые люди, угрюмые и усталые, впрочем усталые не настолько, чтобы время от времени затрещиной или свежей розгой не обеспечивать себе если не уважение, то хотя бы тишину. Трое других — Хаупт, фройляйн Вайхман и фройляйн Фабрициус — использовали современные методы, впрочем, доктор Фабрициус предоставляла каждому в этом плане полную свободу,
Понятно, что ученики предпочитали молодых учителей. Среди них же особое предпочтение отдавалось Хаупту. При нем можно было читать под партой, делать домашние задания или выменивать нужные вещи. Для Хаупта урок был делом настроения, зато, когда Хаупт бывал в настроении, никто и не думал читать под партой, делать домашние задания или что-то выменивать. Когда же у него настроения не было, они легко приводили его в нужное расположение духа. Это было просто. Стоило только задать ему один какой-нибудь вопрос из числа тех, на которые у взрослых никогда не получишь ответа: кто начал войну, почему Гитлер покончил самоубийством?
По существу, все это время Хаупт бывал в настроении, так что практически и не случалось, чтобы кто-то у него на уроке читал под партой, делал домашние задания или занимался обменом. Они, стало быть, задавали вопросы, приводили его в нужное настроение, а порой даже не понимали ничего из того, что он говорил, слушали ухмыляясь, но затаив дыхание.
Одного я пою, всякую простую отдельную личность, И все же Демократическое слово твержу, слово «Еn Masse». Физиологию с головы и до пят я пою… [23]23
Уитмен, Уолт. Одного я пою. — Перевод К. Чуковского.
24
Уитмен, Уолт. О теле электрическом я пою. — Перевод М. Зенкевича.
Хаупт даже сам сочинил стихотворение. Для Лени. Для Лени, ребенка военных лет.
Стакан наполняется густо-малиновым соком, до отвращения сладким. Он окрашивает воду или крюшон.
В жаркий день достаем со льда запотевший графин. И мороженое. Земляничное с крошечными крупинками и ананасное, а потом банановое или лимонное, и шоколадное тоже.
25
Уитмен, Уолт. Слышу, поет Америка. — Перевод И. Кашкина.